Эжен Скриб – Мавры при Филиппе III (страница 75)

Иесид с Аихой поехали в Валенсию, а Пикильо с Деласкаром воротились в Мадрид.

Через несколько часов старый мавр был уже в доме герцогини Сантарем, который она отдала отцу в полное распоряжение. Но Деласкару не время было отдыхать: он поспешил во дворец, к первому министру.

Глава IX. Портрет

В приемной министра теснилась толпа народу, так что Деласкару, верно, пришлось бы долго ждать. Но при виде королевского духовника толпа почтительно открыла дорогу к двери министерского кабинета.

Аллиага, обратившись к экзекутору, сказал:

– Доложите его светлости, что сеньор дон Деласкар д’Альберик желает видеться с ним.

При этом имени министр с удивлением встал со своих кресел. Это посещение, которого он не предвидел, смутило его.

– Вы здесь, в Мадриде, сеньор д’Альберик? – спросил он старика.

– Да, ваша светлость, сейчас только приехал и поспешил поговорить с вами от имени всех мавров…

– То есть… попросить? – поправил министр.

– Нет, посоветоваться о пользе Испании и собственной пользе вашей светлости.

Министр взглянул на просителя с удивлением и, заметив величественный вид старика, невольно почувствовал почтение. Деласкар продолжал:

– Вы, ваша светлость, обременены делами, и от вас скрыта одна истина. Надеюсь, что она не покажется вам бесполезной новостью.

Потом, развернув небольшую записку, Деласкар доказал министру, что все земледелие и промышленность Испании, вся торговля находится в руках мавров. Что мавры давно уже поселились в Испании и в настоящую минуту их более двух миллионов обрабатывают земли Андалузии, Кастилии и Гранады. Все испанские города связаны ими торговыми сношениями, и когда мавров изгонят из Испании, то огромные пошлины, которые до этого времени приносили Валенсия, Малага, Барселона и Кадис, пресекутся. Фабричные города опустеют, поля не будут приносить плодов, и все источники богатства Испании исчезнут.

Все это было подтверждено цифрами, из которых многие были, верно, известны министру. Зато он и слушал не без страха. Он задумался над этой страшной перспективой, которую Деласкар так искусно объяснил ему. Старик дал ему подумать и потом спокойно продолжал:

– Говорят, что все советники требуют подписи повеления об изгнании, но вы, верно, не пожелаете разорить государство.

Лерма вздрогнул, а Деласкар, не спуская с него глаз, продолжал с жаром:

– Если вы захотите, чтобы через вас Испания прославилась более чем прежде, чтобы через вас улучшились ее финансы, армия и флот, то это стоит только одного слова.

– Что вы хотите сказать! что же надо делать? – спросил Лерма.

– Ничего, ваша светлость. Если правительство откажется от повеления, которое, говорят, уже готово, то все мавры охотно согласятся повысить подати на целую четверть.

Герцог удвоил внимание.

– Мавров считают ненадежными подданными короля, а они желают служить ему. Слабое войско ничего не значит, когда сундуки казны пусты. Чтобы наполнить их, мы предлагаем немедленно внести двенадцать миллионов реалов.

– Неужели? – вскричал изумленный Лерма. – Так вы, мавры, верно, все очень богатые?

– Я доверяю вашей светлости и откровенно скажу, – холодно отвечал Деласкар, – мы можем составить несметные капиталы и… если вывезем их из Испании, то эта мера будет так неискусна, что одна помрачит славу самого мудрого правления навсегда.

– Это справедливо! – подумал герцог и встал в волнении.

– Я еще не кончил, ваша светлость.

– Что еще? – спросил министр с удивлением и любопытством.

– До сих пор я говорил только от имени моих братьев, но так как я богаче их всех, то не хочу отстать от них. Я родился в Испании и желаю умереть в ней. Мне, в мои лета, не мешает позаботиться о могиле, и я хочу обеспечить ее, как бы дорого она ни стоила.

– А! Значит, вы хотите поставить великолепный памятник?

– Нет, простую плиту. Но эту плиту пусть положат в Валенсии, посреди могил моих отцов, а на ней сделают надпись. «И я в Испании!» Я так желаю этой надписи, что готов при жизни купить право вырезать ее на моей надгробной плите за миллион реалов.

– Что вы! – вскричал министр. – Такая огромная сумма…

– Напротив, слишком ничтожная, – перебил Деласкар, с умыслом изъясняя по-своему возражение герцога. – Эта сумма должна быть достойна того, кому я смею предложить ее; она достойна первого министра, который спасет Испанию. Я предлагаю вашей светлости два миллиона реалов.

– Что вы, что вы? Вы, кажется, с ума сходите.

– Нет, ваша светлость. Я только привык быть на одном месте и не желаю никуда переезжать.

Они были одни, следовательно, никто не мог подслушать их. Деласкар понимал что делал, на что метил верно.

– Да, правда, – сказал герцог, – мое мнение совершенно изменилось, и если бы дело это зависело от меня…

– О! вашей светлости нетрудно будет одержать верх над противниками. Вы заслоняете всех их.

– Но, если я приму на себя эту ответственность, если я решусь… Я обязан соблюдать пользу государства и не могу без ручательства обязываться.

– Два миллиона реалов завтра же будут доставлены вашей светлости через аббата Луи Аллиагу.

– Хорошо! – сказал герцог и с радостью прибавил про себя: «Удивительно, что Аллиага вмешался в это дело. С некоторого времени счастье так и идет ко мне, и все через него!..» – А потом? – спросил он вслух.

– Потом, – отвечал старик, – двенадцать миллионов будут внесены в казну государства через меня в течение восьми дней. Моего состояния довольно, даже слишком, чтобы поручиться в этом.

– Вы ручаетесь? – вскричал министр с удивлением.

– Да, ваша светлость, и всякий вам скажет, что я могу это исполнить.

В голосе, в глазах, в осанке старика было столько достоинства, мужества и правды, что герцог невольно вскричал:

– Я верю вам, сеньор д’Альберик!

– Так предложение мое принято?

– Принято, и решено.

– Вы клянетесь, ваша светлость?

– Клянусь, – отвечал министр, подавая руку Деласкару.

Старик пожал ее крепко и сказал:

– Бог слышал вашу клятву, и Испания скоро благословит вас. Я сегодня же отправляюсь к своим.

Вполне уверенный в успехе, Деласкар уехал в тот же вечер в Валенсию, чтобы осчастливить приятной вестью всех своих братьев.

На другой день Аллиага пришел к министру с двумя миллионами реалов в векселях важнейших европейских городов.

Он остался ожидать его во внутренних покоях и начал рассматривать картины, но вдруг вскрикнул от удивления. На одной стене висел портрет молодого монаха, совершенно похожий на Пикильо.

– Чей это портрет? – спросил он слугу, едва удерживаясь от волнения.

– Это портрет сына его светлости герцога Уседы. Он написан в то время, когда ему было лет двадцать пять.

– А! Понимаю… Отчего же он похож на меня? – сказал вдруг Аллиага.

– В самом деле странно, тот же костюм, – сказал слуга и вдруг вскрикнул от изумления: – Да и лицо то же самое… Вот чудеса!.. Вот странность!..

– Тут нет ничего удивительного, это просто игра случая! – отвечал Аллиага, стараясь улыбнуться. – Все монахи похожи друг на друга… Оставь меня.

Слуга вышел в совершенном замешательстве и несколько раз посматривал то на портрет, то на монаха Пикильо, который устремил взор свой на него и говорил себе с яростью:

– Если я сын этого человека, которого ненавижу… если его кровь течет в моих жилах, так, стало быть, мне можно было любить Аиху, искать ее любви! – И он опустил голову на грудь. Тут он увидел свою монашескую одежду, знак вечной преграды, и проклял виновников своего несчастия.

В эту минуту вошел министр.

Глава X. Изгнание мавров

Пикильо поспешил скрыть свое волнение, но министр заметил и спросил о причине.

– Я думал… об общих наших врагах, – отвечал он.