Эжен Скриб – Мавры при Филиппе III (страница 56)

– Он еретик! Он некрещеный мавр! – закричал сержант альгвазилов. – Его требует архиепископ Рибейра и хочет окрестить. Он начал обращать его… но он бежал!

– Мы не выдадим его, – отвечал Эскобар, – потому что он пользуется правом приюта. А так как Рибейра не кончил начатого дела, то мы и сами обратим его к вере. Он пожелал у нас остаться.

– Ну так дайте расписку, что он будет у вас. Я должен дать ответ за него архиепископу.

Эскобар согласился и повел альгвазила в комнату. Любопытные разошлись, а монахи отвели Пикильо в опрятную и светлую келью.

Отпустив альгвазила, Эскобар обо всем донес настоятелю. Отец Жером очень обрадовался случаю подорвать славу Валенсийского архиепископа и восторжествовать там, где Рибейра испытал неудачу. Но для этого нужно было восторжествовать сперва над еретиком.

В первой беседе с мавром Эскобар удивился образованности и большим сведениям молодого человека. Это пугало его в деле обращения, но между тем и радовало, полагая, что труды его увенчаются полным успехом.

Чтобы иметь Пикильо постоянно при себе, Эскобар отвел ему келью подле своей и предложил надеть платье послушника и обрезать волосы, потому что в монастыре запрещено жить лицам, носящим светскую одежду. Пикильо на первое предложение согласился, но второе решительно отвергнул. Его не принуждали, а напротив, окружили всем возможным вниманием и услугами. Он имел полную свободу заниматься, чем хотел, и целые дни проводил в богатой монастырской библиотеке. Это была для Пикильо самая приятная темница, но все-таки темница. Одно это слово делало Аллиагу не чувствительным ко всем любезностям Эскобара и глухим к его убеждениям.

Пикильо скучал. Однажды он взял для развлечения первую попавшуюся книгу. Это было Евангелие. Аллиага раскрыл и увидел бумажку, на которой неровным почерком было написано: «Берегись почтенных отцов и особенно Эскобара».

«Кто подает мне этот совет?» – подумал Пикильо. Но эта была тайна. Полагая, однако, что добрый советник придет справиться об успехе почты, он на то же место положил другую бумажку, на которой написал: «Кто бы ты ни был, уведомь меня об Иесиде и Аихе».

И пошел прогуливаться в монастырский сад. Через некоторое время он возвратился, схватил Евангелие и с радостью увидел новую записку, но она была ужасна: «Иесид схвачен и под судом. Аиха в темнице инквизиции. Берегись, молчи и ожидай».

– Ждать! Когда все в опасности! – вскричал Пикильо с отчаянием. – Нет! Я убегу!

И с этим намерением он пошел осмотреть стены монастыря.

Прогуливаясь по двору, где было несколько иезуитов, Пикильо увидел человека, одетого в зеленый бархатный кафтан с серебряными пуговицами. Этот господин нес в руках бритвенный прибор, мыльницу и сложенное полотенце.

– Гонгарельо! – вскричал Пикильо и побежал к нему, но тот не слыхал или не хотел слышать и поспешно ушел в келью привратника, а оттуда на улицу.

Тут Пикильо догадался, что сделал глупость. Чтобы не подать виду к подозрению, он стал расспрашивать одного иезуита о цирюльнике и узнал, что Гонгарельо давно уже имеет честь брить почтенных отцов.

Он узнал своего благодетеля и решился во что бы то ни стало поговорить с ним. Прождав два дня понапрасну, Пикильо решился на последнее средство.

– Почтеннейший отец, – сказал он Эскобару, – вы мне предлагали обстричь волосы, я не соглашался, но теперь передумал…

– Неужели? – вскричал приор с радостью. – Стало быть, ты наш?

– Не заключайте так скоро. Можно ошибиться.

– А, хорошо! Я вижу, что это значит.

– У меня волосы длинны. Мне жарко.

– Хорошо, сын мой. Желание твое будет исполнено.

Эскобар пошел отдать приказание позвать цирюльника, и Пикильо думал, что Эскобару теперь время идти к настоятелю, следовательно, он не будет присутствовать при стрижке.

Через полчаса явился Гонгарельо, и Пикильо с радостью бросился ему навстречу, но вдруг остановился. За цирюльником вошел Эскобар.

– Поскорее, любезный, – сказал он цирюльнику, а потом обратился к Пикильо и прибавил: – Через полчаса нам нужно быть у отца настоятеля.

– Это зачем? – спросил Пикильо с удивлением.

– Не знаю, он хочет поговорить с тобою…

И Эскобар, взяв шляпу, спокойно уселся в кресло.

Пикильо затрепетал от гнева и отчаяния. Гонгарельо тоже смотрел уныло и медленно принимался за работу. Облекая Пикильо в широкий белый пеньюар, он загородил его от Эскобара, и молодой человек с отчаянием показал глазами: «Какое несчастие, что он тут сидит!»

Гонгарельо показал ему уголок записки, которую держал в рукаве. Отдать было нельзя, потому что руки его были опутаны белым балахоном, а Эскобар, читая, беспрестанно посматривал на обоих и торопил цирюльника.

Наконец красивые кудри мавра стали одна за другой падать под ножницами, но записка все еще оставалась в рукаве. Гонгарельо был большой трус, но тут у него родилась прекрасная мысль. Он бросил гребенку на стол и через минуту опять потянулся за ней, притворясь, что потерял. Начал рыться в бумагах и в это время под песочные часы сунул записку. Пикильо это заметил. Эскобар продолжал читать. Гонгарельо нашел гребенку и в минуту кончил стрижку.

– Готово, – сказал он.

– Пора, пора! – заметил Эскобар, протягивая руку к песочным часам. – Более получаса прошло.

Пикильо вздрогнул.

– Да! Да, я готов, – произнес он поспешно.

Все трое вышли.

По возвращении после увещеваний в келью Пикильо заперся и поспешно выхватил из-под часов записку. Она начиналась так: «Сын мой!»

У Пикильо задрожали руки и на глазах навернулись слезы. Он поспешно взглянул на подпись. Там было имя Деласкара д’Альберика.

«Сын мой! Я в первый раз пишу к тебе, чтобы разделить горе. Нас постигло большое несчастие. Через Гонгарельо, который передаст тебе это письмо, я узнал о твоем пребывании у иезуитов в Хенаресе. Иесид за дуэль осужден на смерть. Аиха в темнице как участница в смерти герцога Сантарема и, верно, подвергнется участи брата. Не говорю о себе, потому что смерть детей моих – моя смерть! Ко мне приезжал архиепископ Валенсии Рибейра, которого ты рассердил побегом, и сказал: “Я спасу твоих детей, если ты выдашь мне Пикильо. Ему не будет вреда. Я требую, я хочу, чтобы он принял веру Христову и постригся, отказался от веры своих отцов”. Тебя хотят сделать клятвопреступником. Отец твой только плачет и ждет! Но часто в отчаянии сердца спрашивает своего Бога и Бога христиан, да будет ли благословение на земле и прощение на небе преступлению, которое состоит в спасении жизни своих кровных братьев?

Нельзя вообразить, что делалось с Пикильо, когда он прочел письмо. Бледный и без чувств он упал на стул и долго не мог прийти в себя. Наконец чувства воротились, но с ними вместе наступило страдание. Он перечитал письмо в начал понимать весь ужас своего положения.

От него зависело спасти Аиху и Иесида! Одно слово его может спасти их… но это слово навсегда погубит его самого. Он охотно бы отдал жизнь свою за спасение несчастных, но отдать душу и совесть казалось страшным.

В отчаянии Пикильо схватил себя за голову и зарыдал. Потом, перебрав в памяти все свои несчастия, все бедствия и эту роковую долю, которая, казалось, везде его преследовала, он вскричал:

– Да, на мне тяготеет проклятие! Я отвергнут небом!

Едва он успел произнести это, ему послышалось, что кто-то близко сказал:

– Неблагодарный!

Пикильо затрепетал и, вследствие ли возбужденного сомнения или в бреду, но ему показалось, что келья его озарилась ярким светом. Вдруг он видит, как огонь обвивает огромный дуб; слышит треск дерева, и на этом дереве, в этом пылающем костре замечает сидящего мальчика, который со слезами простирает руки к небу в говорит: «Боже!.. Если Ты меня избавишь от этой ужасной смерти, клянусь Тебе, что я буду добрым и честным навсегда! Я посвящу всю жизнь Тебе, буду защищать моих братьев по вере и подавать им помощь, клянусь Тебе, Великий Боже!»

– Да, да! – вскричал Пикильо. – Это мои слова!.. Это я клялся! Бог тогда услышал меня и теперь указывает мой долг. Иесид, Аиха, вы будите жить! Я вас спасу!

Поддерживаемый мыслью, что исполняет свой долг, Пикильо уснул спокойно. Он видел во сне Деласкара, который говорил ему: «Ты спас Аиху и Иесида».

По утру Пикильо, бледный и слабый, но с сердцем, полным твердости и надежды, пошел к настоятелю, где был и Эскобар.

– Я хочу быть христианином, – сказал он. Иезуиты затрепетали от радости. – Я желаю постричься. Я хочу произнести обет, но только с условием: чтобы вы сегодня же, сейчас, дали знать валенсийскому архиепископу.

– Рибейре? Хорошо, мы сейчас же уведомим его, – сказал восхищенный отец Жером.

В эту минуту вошел герцог Уседа и бросил на молодого послушника взгляд злобы и презрения. На это новое оскорбление Пикильо ответил холодностью и, возвратившись в келью, провел несколько дней в совершенном уединении.

– Ну что, отцы мои, – сказал Уседа, когда Пикильо вышел от настоятеля, – скоро ли будет конец?

– Все кончено, ваша светлость! – отвечал настоятель, с самодовольствием потирая руки.

– Вы шутите! Возможно ли?

– Нисколько не шутим. Вы теперь избавлены от мнимого сына. Он уже не может опозорить вас, как вы опасаетесь. Он теперь не выйдет отсюда. Он постригается.

– Полноте! – произнес герцог с сомнением. – Он, который устоял против всех мер архиепископа? Кто же совершил такое чудо?