Эжен Скриб – Мавры при Филиппе III (страница 38)

– Я не хочу знать! – вскричал Пикильо в восторге. – Я желаю только служить вам!

– А вы между тем из-за меня подвергались большой опасности, но благодаря Богу и доброму сердцу королевы, все кончилось счастливо! Конечно могло бы быть иначе, особенно, если бы узнали, кто вы. Говорят, что гонения на мавров возобновляются нынче еще с большим ожесточением.

– Боже мой! Боже мой! Для чего эти притеснения?

– Для того чтобы обратить их в католическую веру. Инквизиция считает всякое средство позволительным. А кто не захочет креститься, будет сожжен или казнен!

– Какой ужас!

– А вы, Пикильо? – спросила робко Аиха. – Вы крещены?

– Нет, кажется.

– Согласитесь вы креститься? Если…

– Если сердце и ум будут убеждены, то почему же не креститься, а по принуждению – никогда!

– Прекрасно, Пикильо!

– Лучше пусть терзают, жгут! Я не соглашусь!

Аиха устремила на молодого человека взгляд, в котором отражалось восхищение, и, пожав ему руку, повторила:

– Прекрасно, Пикильо!

Пикильо не мог дать себе отчет в своем счастье, он был очень весел. Пришла Кармен.

Пикильо и Аиха рассказали ей об освобождении цирюльника и его племянницы. Вещь эта была непонятная и необъяснимая. Кармен очень радовалась, но не пыталась узнать причину. Она желала только быть знакомой с Хуанитой, и при первом удобном случае попросила об этом графиню д’Альтамиру, которая не без труда, но исполнила просьбу племянницы.

Обе девушки очень радушно приняли дочь цирюльника и скоро свели с ней знакомство. Когда же Хуанита узнала, что у Пикильо только и были две покровительницы, то признательности ее к сестрам не было пределов. Сердце ее говорило, что им она обязана своим последним спасением, но об этом она не смела говорить и молчала.

Пикильо по вечерам провожал Хуаниту во дворец, припоминая первую встречу под окнами гостиницы «Золотое Солнце», ужин, которым она его угостила в погребе, и при первом же случае спросил о Педральви.

– Не знаю! – ответила девушка и покраснела.

– А ты помнишь его?

– Как же не помнить? Что ж мне было больше делать в темнице? Но он… он, верно, думает, что я умерла и, может быть, давно забыл… Он любил меня… и для того только поступил мальчиком в трактир Хинеса, чтобы быть со мной. Сколько он перенес побоев, а все не хотел покинуть хозяина и расстаться со мной. Надобно было видеть его отчаяние, когда дядюшка, изгнанный из Пампелуны, взял меня, и мы отправились в дорогу. Как бедный Педральви сожалел, что не знает никакого ремесла и не может идти с нами. Но тогда он дал мне клятву выучиться работать, нажить себе состояние и потом отыскать нас и жениться на мне… Может быть, он и искал, когда мы были в темнице…

И Хуанита заплакала. Пикильо насилу успокоил, обещая по возвращении в дом Фернандо д’Альбайды употребить все старание, чтобы отыскать Педральви; и Хуанита утешилась новой надеждой.

Таким образом у Пикильо стало три друга, три девушки, и все одинаково привязанные к нему. Жизнь его текла мирно и приятно, он был окружен нежной дружбой. Он был счастлив, но беспокоился только о том, что долго не получал от матери никакого известия.

В одно утро принесли ему пакет. В конверте оказалось два письма, одно из них с адресом и безграмотная записка, в которой сеньора Уррака с прискорбием извещала своего внука, что Гиральда переселилась в другой, лучший мир. Она была очень больна и слаба, когда получила письмо от сына. Весть об унижении, которое он претерпел у герцога Уседы, нанесла ей последний удар, и она скончалась.

У бедной женщины было доброе и нежное сердце. И только дурная мать старалась подавить в ней всякое чувство женской скромности и непорочной нравственности; без этого Гиральда могла бы быть честной девушкой и впоследствии верной женой, достойною всякого уважения. Но мы почти постоянно перенимаем от других наши добродетели и пороки, а те люди, которые обязаны всем собственно себе, почти всегда бывают исключениями из общего порядка.

Гиральда, умирая, еще раз умоляла сына простить ее, благодарила, благословляла и просила испытать последнее средство к отысканию отца, доставить приложенное второе письмо по адресу. Одна только мысль, что сын ее все-таки будет признан и принят в дом, услаждала последние минуты жизни несчастной.

Пикильо, не обращая внимания на отвращение, какое он получил при первом розыске, дал клятву исполнить последнюю волю покойной матери.

Письмо было адресовано: «Деласкару д’Альберику, фабриканту, в Валенсии».

Глава XII. Отъезд

Пикильо ужаснулся, представив себе все подробности приема у герцога Уседы. Он в отчаянии несколько раз повторял себе, что, вероятно, и фабрикант не лучше знатного господина примет сына, который явится к нему через двадцать лет Бог знает откуда.

Ему стало тяжело расстаться со своими друзьями, но он не хотел изменить данному слову. Прежде всего он позаботился о сеньоре Урраке и благодаря щедрости вицероя и доброму сердцу Аихи успел пристроить осиротелую старуху и обеспечить ей безбедное существование. После этого приступил к выполнению просьбы матери.

Мало было надежды, но много сожаления и тоски в сердце молодого человека, когда он уезжал из Мадрида. Пикильо думал не о том, что его ожидало, а о том, что покидал в Мадриде. На этот раз ни одна честолюбивая мысль не уменьшала скуку, и луч надежды на богатство не занимал его, и самая дорога, по которой он ехал, казалась скучна и согласовалась с состоянием его духа. Что может быть печальнее окрестностей Мадрида и большей части Новой Кастилии?

Но зато на третий день, при въезде в Валенсию, Пикильо показалось, что какой-то магический жезл вдруг разбудил целое население и повсюду закипела жизнь. Пикильо вступил в беспредельный сад цветов, благоухающий всевозможными плодами, на пышные поля, покрытые многочисленными стадами, в красивые села, где дымились заводы, забыл свой страх и тоску. Он был в восхищении от роскошной, никогда им не виданной природы, от новой для него картины деятельности и всеобщего довольства.

Солнце сияло во всем своем блеске, день был знойный. Пикильо остановился в первой попавшейся гостинице, для утоления голода и для отдыха. Гостиница «Золотой фазан», а также и другие в этом крае не походили на обыкновенные испанские гостиницы. В довольно чистых комнатах за столами сидели порядочно одетые люди, большей частью из проезжих купцов и фабрикантов, но из числа всех господ один гость произвел на Пикильо неприятное впечатление. Это был человек в одежде альгвазила. Расплатившись с хозяином, он выходил в то время, когда наш путешественник пересекал порог гостиницы. Лица его Пикильо не видал, но по росту, сложению и ухваткам он показался ему знакомым. По телу Пикильо мгновенно пробежал трепет, ему представилось, что он прошел мимо смертельного врага, известного капитана Хуана Батиста Бальсейро. Нельзя было предполагать, чтобы Бальсейро сделался альгвазилом и перешел на сторону своих неприятелей. Но как бы ни было, незнакомец, вероятно, не мог узнать Пикильо, потому что он очень переменился с тех пор, как был в гостинице «Добрая помощь».

Тревожимый неотвязной мыслью, Пикильо наконец решился спросить трактирщика, который но своему званию обязан знать все, но сеньор Мануэло отвечал, что видел этого альгвазила в первый, а, может быть, и в последний раз и только знал из собственных его слов, что он едет по казенным делам в Валенсию, откуда отправится куда-то на корабле.

Пикильо вздохнул свободнее. Он только пожалел, что в таком прекрасном месте, как Валенсия, есть альгвазилы, похожие на Бальсейро.

Наконец он пришел в себя и принялся за поданный обед. В это самое время под открытом окном, у которого сидел Пикильо, остановилась семья странствующих бедняков, – мать, отец и семеро детей, из которых старшему было не более пятнадцати лет, – все в ветхих одеждах, худые, бледные, изнуренные. Они ничего не просили и, по-видимому, остановились только для отдыха, изредка поглядывая с завистью на обедающих в трактире.

Пикильо заметил их в то время, когда хотел проглотить кусок жареной куропатки. Это был первый кусок, но он не мог его проглотить и положил опять на тарелку. Ему живо представилась та минута, когда он несколько лет тому назад сам был точно в таком положении и страдал от голода. Встреча с альгвазилом, похожим с Бальсейро, еще более придала живости этому воспоминанию.

– Сеньор Мануэло! – вскричал он. – Приготовьте поскорее большую миску супа, да хорошую порцию олла-потриды[8] для этих бедняков. Они не просят, но я наверняка знаю, что примут обед из дружбы, – прибавил он, выглянув в окно.

Мать семейства взглянула с признательностью и ступила шаг вперед. Отец стоял и не решался двинуться. Пикильо угадал, что в сердце этого несчастного скрывается гордость. Он протянул ему руку и сказал:

– Вы можете принять предложение друга, который прежде и сам был в таком же положении и нисколько не краснеет от этого.

Эти слова, сказанные с благородством, привлекли внимание всех присутствующих в гостинице, и все одобрили молодого путешественника. Бедняк обеими руками пожал руку Пикильо и по приглашению трактирщика вошел с семьей в зал и уселся за указанный стол. Кроме заказанного Пикильо приказал подать своим гостям вино, белый хлеб и фрукты, а потом уже принялся за свою куропатку.