Эжен Скриб – Мавры при Филиппе III (страница 37)
Герцог не мог скрыть волнения.
– Я знаю, – продолжала Маргарита, – что это очень смело и даже может сократить мои дни – и это я знаю…
– О Боже! – вскричал министр побледнев. – Неужели Ваше Величество считает меня способным на такое преступление?
– Нет, нет! Это не преступление, – возразила Маргарита насмешливо. – Это называется политикой. Но оно к вам не относится, герцог, я вас не подозреваю, у вас есть друзья, которые с таким усердием служат, что считают для себя все возможным на земле; я их не боюсь; и поэтому даю вам полное право пересказать инквизиции все, что теперь слышали от меня.
– Но рассудите, Ваше Величество… вы сами увидите…
– Что это будет им неприятно и принудит отложить на некоторое время их планы? Тем лучше!
– Ваше Величество, удостойте меня выслушать… я вас прошу… для вас самой…
– Для меня? Так вы уже думаете, что мне грозит железо, яд, костер?.. Не затем ли ко вторнику готовят костры?.. Торжество уже начинается? Но я объявляю вам, герцог, я, королева, что их не зажгут!
– Отменить этого нельзя, Ваше Величество! Аутодафе объявлено, и в народе может быть ропот…
– Так пусть ваш брат, Великий инквизитор успокоит народ. Это его дело. Тот, кто возбудит ропот, должен и успокоить его. Римский двор не скуп на продажу индульгенций, а этим можно усмирить всякий ропот. Впрочем, это не мое дело, а ваше и вашего брата, Великого инквизитора. Теперь я кончила. И вы, вероятно, помните начало нашего разговора?
– Клянусь вам, Ваше Величество, если бы это зависело только от меня…
– Как! Для вас мало королевской власти? Вы могущественный министр и дозволяете управлять собою? Так-то вы выполняете обязанности короля?.. О, это уж слишком!
И в голосе Маргариты было столько насмешки, столько презрения, что Лерма не смел поднять глаз.
– Если вы боитесь противиться вашему брату, Сандовалю, – продолжала королева, – то я сама исполню мою волю. Сегодня же вечером я мирюсь с королем, а завтра прошу вашей отставки! Надеюсь, что тогда будет разговор и о вашем брате…
Маргарита говорила твердо и решительно, и ее угрозу нельзя было не исполнить. Но другая бы на ее месте не говорила, а прямо приступила бы к действию.
Герцог, не привыкший встречать твердый характер и волю, страшился всех, кто имел их. Он испугался и затрепетал за свое счастье. Униженно кланяясь, он обещал королеве исполнить все, что она требует, а Маргарита в награду за это дала обещание не вмешиваться более ни в какие государственные дела.
В тот же день вышел приказ о свободе цирюльника Гонгарельо и племянницы его Хуаниты.
Великий инквизитор Сандоваль, самое упрямое и безумное создание в мире, разумеется, не соглашался и не уступал прав, как своих, так и инквизиции; но Лерма, должно быть, нашел довольно красноречия к убеждению его. Аутодафе сперва было отложено, а впоследствии, за множеством других дел, как будто забыто.
Глава XI. Письмо
В этот достопамятный день, когда министр имел аудиенцию с королевой, вечером, Пикильо сидел в своей комнате у камина в большой задумчивости. Вошедший слуга дона Фернандо доложил, что его желает видеть какая-то дама.
Хотя Пикильо и был почти хозяином в доме знатного барона, но не гордился этим и не заставлял ждать посетителей. Сеньора Касильда, с удовлетворением на лице, быстро вошла и шепнула ему:
– Можно вам их принять?.. Они там… на улице.
– Кто они?
– Там, под окнами!
– Да кто же?
– Наши друзья! Те, которые второй раз обязаны вам спасением: Гонгарельо и его племянница.
Пикильо вскрикнул от изумления и радости:
– Зовите! Зовите их! Пусть идут скорее!
Сеньора Касильда отворила окно и махнула рукой. Через минуту Гонгарельо и Хуанита вошли в комнату и упали к ногам Пикильо.
– Молчите! Ради Бога, молчите! – говорил он, принимая благодарность спасенного цирюльника. – Это не я сделал. Я только передал письмо, которое получил не знаю от кого… Не рассказывайте об этом… или вы опять будете в темнице…
– Я буду нем как рыба! – отвечал Гонгарельо. – Ни слова, право, ни слова не скажу никому!
– И вы тоже, сеньора Касильда, для своей безопасности, не говорите.
– Не бойтесь! Никто не будет знать…
– Напрасно вы уже им сказали! – прибавил Пикильо, указывая на освобожденных.
– Ах, помилуйте! Да как же им не знать, кто их спаситель? Но, будьте покойны, они никому не скажут… Я также клянусь молчать! Уж и без того я натрусилась, передавая королеве перчатки с запиской! Когда графиня д’Альтамира и другая дама… отвернулись, я и подала их, да гляжу с умоляющим видом на королеву, а сама-то вот так и дрожу от страха. Королева взглянула на меня, ощупала перчатки и смяла записку в руке… Ну, теперь, думаю, слава Богу! У меня от сердца отлегло. Я чуть не бросилась ей в ноги от радости.
– А я-то как обрадовался, когда мне сказали, что свободен! – вскричал цирюльник. – Мы уже совсем предались воли Божией… Сами посудите: что за жизнь в темнице инквизиции!.. Ужас!.. Ад!.. Еще хуже этого!.. Хуже!..
Касильда и Хуанита со страхом подняли руки. Цирюльник испугался, но тотчас же оправился и громко сказал:
– Теперь все кажется, как будто сидишь там… но надо сказать правду, содержание там гораздо лучше, чем в других темницах…
– Не говорите, пожалуйста, об этом, – сказал Пикильо. – А вот скажите лучше, что вы теперь намерены делать?
– Я? – с робостью и тихо отвечал Гонгарельо. – Мне не позволено жить в Мадриде… Я хочу поселиться в Хенаресе. Это близко… Да все равно! Бороды есть везде и моя бритва еще не затупилась. Кстати, – продолжал он улыбнувшись, – когда вы спасли меня от бандитов, я не мог в благодарность даже вам бороды обрить, а теперь, право, чтобы доказать мою благодарность, я бы с удовольствием поступил к вам в брадобреи! Вы теперь такой бравый мужчина! Совсем переменились!
– Нет! – возразила Хуанита. – Сердце осталось все то же.
– Да, это правда! Я только говорю про рост и наружность.
– И ваша племянница похорошела, – заметил Пикильо.
– Нет, сеньор, – сказал Гонгарельо, вздохнув. – В тени розы не цветут… Но… довольно, забудем прошлое! Хуанита опять похорошеет. Вот увидим, когда она приедете через полгодика ко мне в гости…
– Разве она не с вами едет?
– Нет… неужели вы не знаете?
– Ничего не знаю.
– Как! А я думал, что и этим счастьем мы вам обязаны.
– Каким счастьем?
– Да как же!.. Хуанита определена ко двору… Горничной при королеве!
Пикильо изумился.
– Да, сеньор, – продолжал Гонгарельо, – мы получили королевский приказ… Только дайте нам немножко поправиться… Когда племянница моя будет при королеве, тогда мне ничего не посмеют сделать! Но что с вами, сеньор? Вы так задумались!..
– А вы, братец, опять много говорите, – возразила сеньора Касильда. – Уезжайте-ка поскорее из Мадрида: дело-то лучше будет.
Гонгарельо схватил себя за усы и дал клятву, что больше не скажет ни слова.
На следующий день, утром, Пикильо застал Аиху одну и отдал ей отчет в исполнении поручения. Аиха с чувством особенной благодарности возвела глаза к небу и произнесла:
– Да благословит Бог королеву и да пошлет ей здоровье и счастье!
Пикильо долго не решался; наконец не выдержал и спросил:
– Вы знаете ее лично?
– Нет!
– Но видели когда-нибудь?
– Никогда!
– Так, вероятно, она вас знает?
– Нет! Она меня ни разу не видела. Я не могу явиться ко двору, потому что не принадлежу к знатной фамилии. Я простая, бедная девушка.
Пикильо затрепетал от радости. Аиха подала ему руку и сказала с обворожительной улыбкой:
– Если я не открывала вам моей участи, мой друг, то поверьте, потому, что эта тайна принадлежит не мне одной… но со временем, может быть, вы узнаете.