Эйрик Годвирдсон – Пять Пророчеств (страница 17)

Звалась башня «Купелью Ветра». Точнее, как я позже понял, не сама башня, а ее вершина – открытая, продуваемая в самом деле со всех сторон, с огромной чашей, установленной посередине верхней площадки на возвышении в пару локтей. Я увижу эту чашу – посеребренную внутри, глубокую – через треть лучины, ну а пока мы мерим ногами ступени из серого камня – я по началу пытаюсь сосчитать их, но сбиваюсь после сотни. Манридий идет впереди:

– Но я долго думал вот над чем – а не мог ли ты сам наложить на себя какие-то чары? Захотеть забыть? Такое мне еще не встречалось, но я не вижу никаких препятствий. Что скажешь?

– Я ничего не скажу. Если я и наложил сам на себя заклятие, то это явно был какой-то другой я.

Ты говорил, великомудрый, что я разговариваю не как этенец. А как кто?

– Как аклариец.

– А?

– Аклариец. Житель Акларии, что, как мы знаем, затонула.

– Давно? – насторожился я.

– Давно.

Манридий явно экономил дыхание, говоря коротко и отрывисто. А ведь с виду – поднимался так же проворно, как и я!

– И как это связано с предположением о самостоятельном заклятии стирания памяти?

– Пока никак, но когда я взгляну в Чашу – точнее, ты взглянешь, а я прочту – мы поймем, связано ли вообще.

Спрашивать про чашу я не стал – потому что мы как раз поднялись, и я ее увидел.

А потом Манридий наполнил эту чашу водой из узкогорлого вместительного кувшина, и велел положить ладони на поверхность воды, и постараться прокрутить в голове то немногое, что я все-таки уже вспомнил о самом себе. Маг в это время стоял напротив, точно так же опустив руки на воду.

Мне долго казалось, что ничего не происходит, пока в воздухе не запахло грозой, а вода в чаше не сделалась ледяной. Я не закрывал глаз, смотрел зачем-то в воду, перемешанную с млечно-белыми бликами от дна и стенок. Вода дрожала, точно по стенкам чаши выбивали быстрый рваный ритм. Солнце сияло в небе, и щедро бросало свои лучи в чашу, и блики дробились, множились, колыхались… глазам делалось больно, но я все равно смотрел. Впрочем, кроме этих бликов ничего больше я и не видел.

Думал – а ведь когда сел на корабль, за кормой точно так же сверкало море… откуда на нас упал тот шторм? После которого… Мысль сбивалась, в голове путалось, как после крепчайшей выпивки. «Рудольф» – теперь это я. Да. Солнце светит сейчас так же ярко, как светило в день перед тем, как я стал им. Да. Ведь после нашего похода в Корфу, видевшегося мне теперь куском кошмарного сна, и пришедшей следом бури, погода стояла почти все время ясная. Будет ли ясность не только в небе, но и в моей жизни?

Наконец бдение над чашей закончилось – Манридий велел мне осушить руки, передавая льняное полотно, и промолвил:

– Что же, Рудольф Смелый. Природа твоей потери памяти мне теперь понятна.

– Правда?

Новость для меня была воодушевляющей. Маг покачал головой:

– Ты не заколдовывал себя. И никто не заколдовывал. Видишь ли, причина потери памяти у тебя весьма банальна – физическая потеря, тут моя магия не поможет. Магия тут вообще едва ли при чем. Ты был отчаянным и смелым путником, я видел, что ты много странствовал… а вот больше я вряд ли тебе скажу.

– В каком смысле? – не понял я. – Физическая потеря? Память не кошелек же!

– Ну смотри, – маг потер висок, и начал говорить медленно, тщательно взвешивая каждое слово, – представь – у меня есть библиотека, а ключ от неё есть только у меня. Но я уронил его в озеро, и где его искать – знаю только я. И то очень приблизительно. Так и с твоей памятью – она цела сама по себе. Но ты не можешь ее отомкнуть. И чтобы восстановить твою память, нужно найти предметы или людей, с которыми ты мог встретиться раньше, только так ты сможешь вернуть себе свои воспоминания. Это будет как ключ.

– И у вас есть предположения, с чего начать? – спросил я после минутного рассуждения.

– Я видел в твоей чаше кое-что еще… драконов. Золотые вспышки в небе, когда на закате в вышине резвятся золотокрылые создания, – тон мага стал мечтательно-возвышенным, и у меня вдруг резко защемило сердце от тоскливой, душу выворачивающей радости.

Почти так же я смотрел вслед своим друзьям недавно.

И с той же тоскливой теплотой позже, прошлым вечером, начищал войлочным лоскутом, пропитанным маслом, мою глефу – сестру тех, что унесли этенцы. Моя же Дракононосная осталась со мной, и я радовался этому так, точно оружие было и приветом от них, продолжало связывать нас, как родственников.

– Ты вздрогнул, – отметил Манридий. – Это добрый знак. Я мог бы дать тебе почитать старые трактаты на акларийском, там и про драконов есть… только вот тебе нужно не седую древнюю мудрость раскапывать, а свое недавнее прошлое, которое вот только что перестало быть настоящим. Тебе нужно в Краймор.

– Зачем?

– Там водятся драконы.

Я не поверил своим ушам. И прежде, чем я что-то сказал, маг пояснил:

– Не те, что на Арвате – да тебе те воинственные дикари и не помогут. В Крайморе есть Город Драконов. А еще есть Эллераль. Там живут элфрэ, в том числе и прибывшие когда-то из Акларии.

Ты можешь пока что подумать, составить план, посидеть над картами и книгами – но не тяни. За эту луну ты должен решить, куда направишься – а уж в порт мы тебя тоже перенесем, если нужно.

– Я подумаю, – пообещал я, ошеломленный новостями.

Думал я, и в самом деле, чуть ли не полную луну. Читал и думал.

Записывал в тоненькую тетрадь свои мысли – и думал снова. «Золотые вспышки в небе, где резвятся драконы». Картинка в голове была нечеткой, но она грела, как кружка горячего пряного сидра в зимнее дежурство.

Дни шли один за другим. Маги трудились, точно пчелы – даром, что осенний сезон везде – осенний, и дни становились короче, а ночи холоднее.

Своими усилиями Сумрачники смогли если и не совсем восстановить природу Кортуанска, то хотя бы запустить процесс ее восстановления.

По весне выжженные равнины затянет зеленой травой, вокруг обугленных деревьев прорежут почву взявшие начало от корней молодые ростки. Люди, вернувшись в города, отстроят порушенное.

Пройдет немало лет, прежде чем Кортуанск обретет утраченную красоту.

Я же уже не увижу этого, я буду… где я буду, я не знал. Но я поеду искать ключ к своей памяти – уже через пару дней.

Именно поеду – от переноса, вроде того, что выбрали мои товарищи, я отказался. Я хотел посмотреть на эту землю снова, и запомнить ее нормальной, а не скованной страхом.

Лошадь маги мне выделили, снабдили припасами – прощай, Оплот, Парящая Котловина, Сумрачные горы! Я ехал к морю, на север, и скоро я покину эти края.

Вот и кончилось моё пребывание в солнечном теплом Кортуанске, остающимся таким даже в осенний сезон.

Глава 8. В Краймор

Дорога. Уже знакомая – и в то же время словно увиденная заново. Когда дважды до этого я проделывал этот путь, а часть его даже трижды – здесь все было иначе.

То есть, конечно, нет, за неполную луну разрушенное и пожженное не сделалось свежим, целым и новым. Горелые остовы деревьев и облетевшие раньше срока живые, и чахлая зелень на пропыленных обочинах, и развалины вместо жилья – это все было. Да вот только воздух перестал быть полон серой взвеси, не драл горло горечью, солнце светило, небо из серой плотной дерюги, висящей так низко, превратилось в хрустально-синий высокий свод… и стали встречаться люди. Не вражеские солдаты, не их странные союзники-подземные, а обычные люди. Не солдаты, а поселенцы. По двое-трое, семьями или в одиночку. На скрипучих телегах или с поклажей, или с тюками на спинах мулов или крестьянских рабочих лошадей, некоторые нагружали и впрягали даже коров. Все тянулись по дорогам из глухих закоулков – кто куда. Разрозненно, редко – но я ехал несколько дней, едва ли меньше полудюжины. И потому встречал многих. Смотрел в их лица – усталые, осунувшиеся, иногда с печатью тревоги или глубоких, невеселых дум – но почти никогда не напуганные. Настороженные – да. Но само то, что я их видел, говорило о многом. Люди без оружия уже почти не боялись ехать по дорогам.

Как же быстро разносятся новости! Точно сухая листва осенним ветром – из конца в конец, глядь, и минует лиги и лиги, оглянуться не успеваешь, а тот желтый лист, что при тебе сорвало с дерева, миновал лигу, другую… пропал из виду. И вот – его видят, слышат, говорят о нем уже там, куда не проникает твой взор, и дальше, и еще… Кортуанск не был такой уж большой страной – да и Оплот постарался. Но я все равно удивлялся. Как живучи в нас всех – и в людях, и в моих соплеменниках – вера в лучшее, ожидание светлого времени… надежда, что тучи не навечно заполоняют небо! У людей, что возвращались на свои прежние места – а может, кто-то менял дом, откуда мне знать? – с собой иногда оказывались самые удивительные вещи. Нарядная не по времени шапка на голове. Корзинка с гусями, топорщащимися из-под холщовой обвязки, как диковинные живые цветы, или клетка с курами. Гобелен или ковер чудесной расцветки, жаль, нельзя оценить полностью – он в скатке, притороченный к вьюку. Потрясающей красоты драгоценные серьги в ушах у дамы в затасканном, прожженом на подоле платье, вытрепанном и уже неотстирываемом от золы и сажи. У нее же на ногах – грубые ботинки… рядом идет мужчина, и, притороченные к поняге за его плечами, болтается пара щегольских женских туфель.