Эйлин Гудж – Чужие страсти (страница 12)
Феба бросила на нее обиженный взгляд и перешла от манипуляций с яичницей к тому, что начала отрывать кусочки тоста и кормить ими их английскую овчарку, пса Брюстера, который по привычке сидел у нее под стулом. Абигейл казалось, что в то время как Феба худела, их собака заметно поправлялась, но, возможно, это было простым совпадением.
Абигейл почувствовала легкое беспокойство. Может, у ее дочери какие-то проблемы с пищеварением? Или причиной служат просто страхи, связанные с поступлением в колледж? Феба подала документы на досрочный прием[13] в Принстон, альма-матер своего отца, но, несмотря на хорошие оценки, это был довольно рискованный шаг. Дело в том, что в настоящее время конкуренция в колледже была намного жестче, чем во времена Кента, и, зная, что шансы на успех невысоки, она очень нервничала в ожидании ответа. У Абигейл мелькнула еще одна неприятная мысль: меньше чем через год Феба покинет их дом. Глядя на дочь, она с трудом представляла, как это будет. В своей балахонистой спортивной рубашке и широких мешковатых брюках, болтавшихся на узких бедрах, с короткой, почти мужской стрижкой с неровной линией черных вьющихся волос, которая подчеркивала ее скулы и огромные карие глаза, Феба больше напоминала девочку с плаката фонда помощи детям, чем взрослую девушку, поступающую в колледж.
Абигейл уже собиралась предложить ей в конце недели съездить за покупками в город, а потом, возможно, пообедать где-нибудь вместе — если понадобится, она даже готова была перекроить свой рабочий график, — но в это время раздался звонок: звонила Ребекка Бонсиньор, продюсер ее передачи на
Она села за стол. Кент оставил для нее аккуратно сложенные первые страницы «Таймс», так как знал, что у нее обычно хватает времени только на то, чтобы просмотреть заголовки.
— Мне — ничего, — сказала она домоправительнице в ответ на ее вопросительный взгляд, когда та подавала омлет для Кента. Абигейл была слишком взвинчена, чтобы съесть хоть что-нибудь.
Вероника неодобрительно нахмурилась. У нее были старые представления о сытной и питательной еде по утрам, и она считала, что завтрак из одного кофеина никуда не годится. Миловидная гаитянская женщина с тонкими чертами лица и кожей цвета кофе, за третью чашку которого Абигейл сейчас принялась — правда, на этот раз она щедро плеснула туда молока, — Вероника имела старомодные взгляды в отношении целого ряда самых различных вещей. В частности, она всегда оставалась при своем мнении относительно того, как правильно одеваться для работы. Сегодня на ней было стильное облегающее платье из ситца и туфли-лодочки на низком каблуке, словно она собиралась куда-то в офис. Абигейл хотела бы, чтобы все ее работники уделяли столько же внимания своему внешнему виду, как Вероника.
В глаза ей бросился заголовок передовой статьи.
— Я вижу, они окончательно похоронили этого мерзавца, — заметила она.
Кент оторвал взгляд от английского кекса, который он намазывал маслом, и посмотрел на жену.
— Кого?
— Гордона ДеВриса.
Кент покачал головой.
— Не говори так. Печальная история.
— Тебе следовало бы больше пожалеть акционеров «Вертекса», — возразила Абигейл и раздраженно добавила: — Я уверена, что очень многие из этих людей считают, что он легко отделался, расплатившись только своей жизнью.
Кент бросил на нее острый взгляд.
— Я думал о семье ДеВриса. В новостях на следующий день после случившегося показывали его жену. Она выглядела шокированной и почти невменяемой, словно только что вырвалась из-под бомбежки.
— Вдову, — поправила мужа Абигейл.
На мгновение она испытала естественное сочувствие к этой женщине, бывшей своей подруге Лайле Меривезер, с которой они не виделись и не разговаривали двадцать пять лет. Но оно было быстро подавлено той горечью обиды, которая многие годы тлела в ней подобно присыпанным углям.
— Ты могла бы протянуть ей руку помощи, — сказал вдруг Кент. — Вы ведь дружили когда-то.
— Миллион лет тому назад. Она, вероятно, даже не вспомнит меня.
Абигейл описывала Кенту тот период своей жизни в самых общих чертах. Он знал только, что выросла она в имении Меривезеров, где ее мать работала домоправительницей. Она рассказывала ему о Воне и Лайле совсем немного, так что у него создалось впечатление, что, в отличие от нее, они вращались совершенно в другом мире. Что же касается причины, по которой Розали уволили, Абигейл объяснила это болезнью, хотя рак у нее обнаружили только несколько месяцев спустя. Абигейл не говорила никому, даже Кенту, что увольнение было связано с тем, что ее мать спала с мистером Меривезером. Это бросало бы тень на Розали. Кто поверит, что ее матерью руководила не похоть, а самоотверженное, хоть и абсолютно ошибочное желание сохранить семью Меривезеров и не давать мистеру Эймсу распутничать вне дома?
Когда через год ее мать умерла — по официальному заключению, от естественных причин, — Абигейл не сомневалась, что на самом деле у нее просто было разбито сердце.
Меривезеры, которых Розали считала своей настоящей семьей, отвернулись от нее и даже ни разу не позвонили. Единственным, кто проявил к ним сочувствие после всех этих событий, был Вон. Через восемь недель после того как они переехали в Пайн-Блафф, Абигейл получила от него письмо, в котором он сообщал, что был шокирован и расстроен их внезапным отъездом. Он писал, что связался бы с ними раньше, но много времени ушло на то, чтобы выяснить их новый адрес. А еще Вон выражал надежду, что у Абигейл все хорошо и что когда-нибудь они обязательно встретятся. Как ни печально, но этого не произошло, хотя они продолжали переписываться еще несколько лет. В основном они рассказывали друг другу о своих повседневных делах, стараясь не вспоминать о том, что случилось в тот вечер в карьере. Эти письма были для Абигейл спасательным крутом, который помогал преодолеть безнадежность и отчаяние такого сурового периода ее жизни.
Через какое-то время их регулярная переписка прекратилась, но однажды Вон прислал ей газетную вырезку со статьей, посвященной свадьбе Лайлы, которая, похоже, стала событием сезона в Гринхейвене: неумеренно расточительное трехдневное мероприятие, где успели побывать буквально все значительные фигуры, включая губернатора штата. Абигейл внимательно рассматривала снимок, на котором была запечатлена светившаяся счастьем Лайла, прекрасная в своем расшитом бисером свадебном платье и фате. Глядя на бывшую подругу, позирующую перед камерами, и стоявшего рядом с ней молодого темноволосого мужчину, она почувствовала горечь былой обиды. Обиды, которая со временем забылась бы, если бы вскоре после свадьбы Лайла с мужем не переехали в Нью-Йорк. Все последующие годы Абигейл казалось, что какой бы журнал и газету она ни открыла, неизменно натыкалась в разделе светской хроники на фото Лайлы и Гордона или заметку о них. Это продолжалось до тех пор, пока ДеВрис и его семья не стали главной темой желтой прессы.
— И все-таки, может, хотя бы открытку с соболезнованиями… — начал было Кент.
— К черту. — Абигейл нахмурилась и посмотрела на часы. — Ну и где он? — Почему ее водитель по утрам вечно опаздывает?! На девять часов у нее было назначено совещание, и если не выехать прямо сейчас, вовремя им уже не успеть.
Она подняла глаза и увидела, что Кент как-то странно смотрит на нее, но не придала этому значения.
— Ты успеешь домой к ужину? — Небрежность, с какой он задал этот вопрос, не соответствовала выражению его лица; с мужьями, которых слишком часто предоставляют самим себе, такое случается.
Абигейл подумала, насколько иначе складывались их отношения сразу после свадьбы, и это воспоминание больно кольнуло ее. Они тогда жили в перестроенной художественной студии, такой маленькой, что в ней нельзя было перемещаться, постоянно не сталкиваясь между собой; но, тем не менее, они никак не могли насытиться друг другом. В то время с деньгами было туго и им приходилось много работать. Кент был на четвертом году резидентуры[14], поэтому главным их доходом были деньги, которые Абигейл зарабатывала в своем — тогда еще неокрепшем — бизнесе по выездному ресторанному обслуживанию. Однако все это не имело никакого значения. В тех редких случаях, когда их выходные совпадали, они почти целые дни проводили в постели. В остальное время они гуляли, ходили в кино, шатались по Гринвич-Виллидж и Чайнатауну в поисках недорогой еды. И хотя шикарные вещи они себе тогда позволить не могли, Кент частенько удивлял ее, делая ей всякие небольшие подарки: старинные дорожные часы с ручкой наверху, которые он раскопал на блошином рынке, коробка ее любимого французского полированного мыла, ее фотография, которую он вставил в рамку. Иногда в свой выходной, если Абигейл не хватало обслуживающего персонала на вечер, Кент подключался сам, надевал жилет и галстук, превращаясь в бармена, или разносил канапе. (Это несколько раз приводило к неловким ситуациям: его узнавали люди, которых он лечил в отделении скорой помощи, и с любопытством пялились на него, несомненно удивляясь тому, что молодой доктор, накладывавший им швы или вправлявший вывихнутые суставы, подает им напитки.)