Эйлин Гудж – Чужие страсти (страница 14)

Внезапно она стала популярной и востребованной компаниями, которые хотели видеть ее своим представителем. Со всех сторон посыпались просьбы о выступлениях. Пресса буквально осаждала ее. Статьями о ней пестрели «Нью-Йорк таймс», журналы «Пипл», «Лейдис хоум джорнэл», «Хаус бьютифул». Трогательная история о том, как она росла в бедной семье, где не было отца, как ее воспитывала одна мать, которая умерла, когда Абигейл была еще подростком, превратилась в настоящую легенду. Рассказывая о своей жизни, она никогда не называла имя Меривезеров, упоминая о них только вскользь, как «семью, в доме которой работала мать». Вместо этого Абигейл подробно описывала душещипательные моменты о том, как она носила испеченное дома печенье от одной соседской двери к другой, чтобы заработать немного денег, а позже, после переезда на Север, работала персональным поваром в одной богатой семье в Гринвиче, штат Коннектикут. И только после этого она занялась собственным бизнесом, продавая торты и киши[17]на фермерских рынках. Правда, они были настолько популярны, что очень скоро она стала готовить их по заказу, а также для больших вечеринок с выездным ресторанным обслуживанием.

Так же редко, как и о пребывании в доме Меривезеров, Абигейл упоминала в интервью о годах, проведенных в Пайн-Блафф у своих тети и дяди. Она никому не рассказывала о поездках, в которые ее брал с собой дядя Рэй, и о том, что ей пришлось вынести во время вынужденных командировок. Она вырвала этот период из истории своей жизни, как будто взяла красный карандаш для редакторской правки и перечеркнула его, заменив сказкой в стиле Горацио Алгера[18] — настоящей американской мечтой, да еще и с горкой взбитых сливок сверху. Публика поглощала это в огромных количествах.

Теперь появилась еще одна цель, которую предстояло достичь: создание брэнда Абигейл Армстронг. Поскольку имя ее было уже на слуху, пришло время открыть собственный журнал, а далее — последовательно — и собственную производственную компанию. Эта перспектива грела ее, и она совсем не думала о муже, дочери, Веронике и ее больной сестре.

Мысли Абигейл вернулись к Лайле. Все эти годы ее подхлестывало горячее желание доказать, что она ничем не хуже Лайлы и ей подобных. Не только не хуже, но и лучше многих. Теперь, когда муж Лайлы умер, да при этом еще был публично опозорен, Абигейл была поражена иронией судьбы, изменившей ситуацию на противоположную: она — успешная и обеспеченная, а Лайла — одинокая и лишенная средств. Абигейл не пожелала бы такой страшной доли никому, даже Лайле, потому что никогда не считала себя бессердечной. Но и слезы лить по этому поводу она тоже не собиралась.

Ровно в восемь сорок пять их «таун-кар» подкатил к зданию на Парк-авеню. Ступая на тротуар, Абигейл чувствовала себя так, будто приехала домой. Быстрым шагом она прошла через стеклянные вращающиеся двери в фойе, успев заметить в них свое отражение: уверенная в себе женщина в шубе из стриженой норки, тело — в тонусе благодаря тренажерному залу; на лице — при беглом взгляде — не видны мелкие морщинки, с которыми она в свои сорок лет целыми днями боролась с помощью дорогих процедур и кремов. Абигейл поднялась на двадцать четвертый этаж, миновала просторную приемную компании «Абигейл Армстронг Инкорпорейтед» — комната была отделана так, чтобы выглядеть по-домашнему, с удобной мебелью, обитой клетчатой тканью от Ральфа Лорена, с небольшими штрихами, придающими обстановке уют, такими как коллекция старых кулинарных книг и кухонной утвари, выставленных в стоящем у стены антикварном книжном шкафу, — а затем направилась вдоль по коридору. Она едва успела зайти в свой рабочий кабинет, как в дверь тут же постучали. Прежде чем Абигейл успела что-то сказать, внутрь уже проскользнула ее исполнительный директор Эллен Цао.

В обычной ситуации Эллен не была склонна к нанесению неожиданных визитов. Одной из причин, подвигнувших Абигейл нанять эту женщину, была способность последней позаботиться о массе всевозможных деталей, которыми сама Абигейл не желала забивать себе голову. Обязанности Эллен были довольно обширными: она курировала бизнес по ресторанному обслуживанию и работу фабрики-кухни на Лонг-Айленде, оказывала содействие в издании обеих книг Абигейл и линии брошюр практических советов в мягких переплетах, составляемых тщательно подобранной командой авторов под ее именем («курс домоводства для тупых», как назвал их один остряк-репортер), а в последнее время еще и отслеживала развитие линии белья для спален и ванных комнат, которая увела их в далекий ад стран третьего мира. Короче говоря, задачей Эллен было обеспечивать, чтобы все поезда отходили строго по расписанию.

Эллен была миниатюрной — рост метр пятьдесят семь, — энергичной и живой дочкой своих родителей, матери-шотландки и отца-китайца; у нее были веснушки и темно-русые волосы с явными проблесками рыжинки. Обычно невозмутимая, как настоящий мастер дзен, сейчас она была заметно взволнована. От одного этого у Абигейл тоскливо сжался желудок. Она никогда не видела Эллен такой.

— У нас проблема, — мрачно произнесла Эллен, и это прозвучало не хуже, чем знаменитое «Хьюстон, у нас проблема»[19].

Абигейл сняла шубу и бросила ее на кресло.

— Это наше обычное состояние, — вздохнув, ответила она.

— Все дело в фабрике, — продолжила Эллен тем же не предвещающим ничего хорошего тоном.

— И что теперь?

С этой фабрикой вечно были какие-то проблемы. Из-за недостатка опыта в своей прошлой жизни Абигейл оказалась совершенно неподготовленной к бесконечным задержкам, постоянной волоките и бесчисленным нечистым на руку чиновникам, которыми так богаты развивающиеся страны. И это несмотря на наличие посредников, которые, как предполагалось, должны были улаживать все эти вопросы. Но по выражению лица Эллен она видела, что на этот раз речь идет не о каком-то очередном сломанном оборудовании или неразберихе с бумагами. Здесь было что-то посерьезнее. И Абигейл с ужасом приготовилась к тому, чтобы услышать от своего исполнительного директора плохие новости.

— Прошлой ночью на фабрике случился пожар. Все уничтожено. Всех подробностей я пока не знаю, но доподлинно известно, что… — Эллен с трудом сглотнула; казалось, что она готова разрыдаться. — По меньшей мере там есть одна жертва.

3

Лас-Крусес, Мексика

— Когда я поеду в Америку, я буду жить в красивом доме с садом. Эдуардо говорит, что у всех богатых американос, на которых он работал, были свои фруктовые деревья — лимоны, апельсины, грейпфруты. Они сами фруктов не едят — это только напоказ. — Милагрос покачала головой, удивляясь такому непонятному поведению этих гринго. Но ее карие глаза все равно горели в предвкушении грядущих перемен. Она уже считала дни, когда сможет присоединиться к мужу на «земле обетованной».

Ее мать Консепсьон переложила матерчатую сумку из одной руки в другую; они с дочкой с трудом тащились по дороге на фабрику, где у них обеих, gracias a Dios[20], была работа. В сумке лежало дополнительное шитье, которое она брала на дом. Как обычно, в понедельник утром, она должна была отдать его начальнику фабрики, сеньору Пересу, чтобы тот передал его своей жене.

— Все это, конечно, очень хорошо, — сказала Консепсьон, — но сначала тебе нужно попасть в Америку. А как ты предлагаешь сделать это, если у нас нет денег? — Даже если бы ей удалось что-то отложить, продолжала рассуждать Консепсьон уже про себя, все знают, что койоты берут неслыханные суммы за переправу через границу. К тому же они настоящие воры, готовые бросить человека умирать посреди пустыни.

Огонь в глазах Милагрос угас.

— Эдуардо присылал бы нам больше, если бы на Севере не было такой дороговизны. Два доллара за буханку хлеба! И даже если у него есть работа, он все равно получает в два раза меньше, чем гринго, а иногда ему и вовсе не платят. Эдуардо говорит, что гринго совершенно лишены совести. — Она вздохнула, мгновенно забыв о фруктовом саде, сияющем автомобиле и красивом доме со стиральной машиной, которые она мечтала когда-нибудь заиметь.

Консепсьон всем сердцем сочувствовала дочери, несмотря на свое эгоистическое желание удержать ее рядом с собой хотя бы еще на год или два.

— Ох, доченька моя, mi hija. И ты хочешь, чтобы там воспитывались мои внуки? В стране, где воруют твои деньги, а фрукты оставляют гнить на земле? — Консепсьон пугала мысль о том, что дочь будет жить так далеко от нее, в стране, куда она не сможет приехать. Она понимала, что это эгоистично с ее стороны. Кто она такая, чтобы диктовать условия замужней женщине? Но она уже столько потеряла в жизни — родителей, мужа, двоих детей, которые даже не успели сделать первый вдох. И теперь, когда наступил этот час, разве она сможет перенести потерю единственного ребенка, своей дочки, которую она назвала Милагрос за то, что та была настоящим чудом?[21]

— Значит, сейчас ты беспокоишься о внуках, которые пока даже не родились? — поддела ее Милагрос, вновь проявляя свою солнечную неунывающую натуру.

В широко открытых, искрящихся глазах дочери, в ее веселой улыбке она не заметила ни тени страха за их будущее — только неуемный оптимизм молодости и ничем не омраченную любовь к мужу, которому еще только предстояло лишить ее жизненных иллюзий. Милагрос и Эдуардо поженились совсем незадолго перед тем, как он потерял работу и был вынужден искать ее на Севере. Время, которое они прожили как супруги, исчислялось не годами, а днями и неделями.