ExtazyFlame – Орхидея на лезвии катаны (СИ) (страница 52)
— Я позвонила Раздобудько! — крикнула мне вслед секретарша. Послышался отборный мат и поток угроз, которыми проводящий обыск наградил моего референта за то, что открыла рот и успела подсуетиться. Даже лапа опера, которая сжимала мое плечо, напряглась при упоминании фамилии лучшего в городе адвоката. Это вселило в меня крохотную, но надежду, и я мысленно попросила высшие силы о том, чтобы надоумили Владу позвонить также Андрею Авдееву, другу Алекса и по совместительству главе СБУ города. Мне оставалось только надеяться, что Дима не успел сместить его с должности, заменив кем-то из своих приближенных.
Я едва не сломала себе ноги на лестнице, по которой меня в буквальном смысле слова волокли к выходу, не позволяя прийти в себя и отдышаться. Яркий, несмотря на отсутствие солнца, дневной свет резанул по глазам, но мою голову тут же пригнули параллельно земле. Я ожидала увидеть «воронок» для перевозки заключенных, но меня втолкнули на заднее сидение новой «тойоты приус» — еще один подарок нашей горячо любимой власти для не менее обожаемой полиции. Штейра запихнули в такую же.
Наручники врезались в кожу запястий, от этой неудобной позы боль в плече и ребре не унималась, и я ощутила легкий жар. Температура. Только этого мне сейчас не хватало! О том, что впереди, не хотелось лишний раз думать, потому что я умом понимала, что ничего хорошего. Лавров решил меня устранить самым жестоким способом и прибрать к рукам клуб. Я не была сильна в новом законодательстве, но в одном из американских фильмов видела момент, когда вследствие подставы главу семьи упекли за решетку, и он потерял имущественные права на собственный дом. В нашей стране, увы, прокатывало и не такое варварство.
Передышка на время гонки по городу была недолгой. Вскоре меня вытолкали в шею и поволокли в отделение, не удосужившись снять наручники. Пальцы немели, и от каждого движения я шипела от нешуточной боли теперь еще и в сжатых запястьях. Меня усадили на стул в кабинете того самого опера.
— Дюжев Арсений Сергеевич, — напомнил он, раскладывая бумаги. — Вернемся к нашим баранам, госпожа Кравицкая. Советую отвечать членораздельно и максимально честно и не забывать, что чистосердечное признание у нас смягчает наказание. Даже если вы в своем борделе и не хотите никакого смягчения.
Я проигнорировала его издевательские намеки и попыталась предположить, где сейчас Раздобудько и как скоро прилетит мне на помощь. Если бы еще удалось известить Авдеева!
— В праве на звонок мне отказано? — ни на что конкретно не надеясь, осведомилась я.
— Ты что, башкой ударилась? — расхохотался Дюжев. — Кравицкая, давай, просыпайся, ау! Ты не в Швейцарии! Твои богатые е**ри тебе не помогут, я закрою тебя с превеликим удовольствием! Давай так, сама подпишешь и сэкономишь нам время?
Я не знаю, как еще держалась, невзирая на то, что от его слов по позвоночнику пробежал холодок. Подняла голову и с вызовом посмотрела в глаза, показывая, что под его дудку плясать не собираюсь. Раздобудько доедет, а если его присутствие не поможет, заставлю набрать главу СБУ. Главное держаться, что бы мне тут не устроили. Горло сдавило при мысли о том, как у заключенных могут выбивать признания. Но, вашу мать, я лучше сдохну! Побои, которые не оставляют следов, пытки током, а что тут могут сделать с женщиной…
Кажется, ужас все же отразился на моем лице, что не могло не обрадовать следака. Я поспешно отвела взгляд. Неужели Лавров настолько сильно меня ненавидит, что бросил в эту кровавую мясорубку, особо не задумываясь и даже не давая указаний относительно обращения со мной? Я все еще отказывалась в это верить. Ладно, кнут, ладно, угрозы, но, вашу мать, слить совсем, особенно после встречи на парковке? Ничего конкретно не поясняя и даже не делая попытки обсудить со мной ситуацию? Зачем обязательно наркота, ему же ничего не стоило оспорить волю Алекса в суде, если бы я его об этом попросила. В таком состоянии я бы отписала дарственную, не задумываясь. Неужели он не понимал, что тут со мной могут сделать? Или все прекрасно понимал и, не исключено, попросил даже сделать видеозапись?
От таких мыслей мне совсем поплохело. Я кусала губы, чувствуя, как окончательно теряют чувствительность руки, старалась не дать волю слезам ужаса и отчаяния и автоматически, не задумываясь, отвечала на вопросы.
— Полностью, фамилия, имя, отчество!
— Юлия Владимировна Кравицкая.
— Я даже догадываюсь, какое погоняло дадут тебе сокамерники. Год рождения?
— У вас мой паспорт…
— Род деятельности?
— Хозяйка трех магазинов и клуба, в который вы сегодня нагрянули.
— Как давно торгуете наркотой в своем клубе?
— Не понимаю, о чем вы.
— Ваш муж тоже промышлял подобным?
— Нет.
— Это ваша инициатива?
— Нет.
— Кого из клиентов клуба снабжали коксом и ЛСД?
— Никого.
— Кто ваш поставщик?
— Никто.
— Вы отказываетесь сотрудничать со следствием?
— Я сотрудничаю со следствием. К тому, что вы якобы нашли, не имею ни малейшего отношения.
— Вы не понимаете, что все улики против вас и вам грозит срок?
— Это не улики. Вы сфабриковали обвинение.
Мой взгляд помимо воли упал на стену за спиной Дюжева. Детский рисунок, изображающий, предположительно, мужчину с пистолетом, который держит за руку мальчика на фоне солнышка и зеленой травы. От подобного разрыва шаблона я лишь до боли закусила губы, чтобы не позволить предательским слезам прорваться наружу. Ева. Я бы справилась, если бы была одна, но лишить ребенка матери… неужели Лавров так далеко зашел в своем безумии, чтобы перешагнуть даже через это?
— Вы не понимаете, насколько все серьезно. У вас дочка, я не ошибаюсь?
— А какое это имеет значение? Или вы будете мне угрожать здоровьем ребенка, чтобы я подписала эту хренотень?
— Полегче. Не советую хамить представителю власти.
Я закрыла глаза и покачала головой. Оставалось только ждать адвоката.
— Отлично, я так понимаю, что разговора у нас не получится. Придется ближе к вечеру поговорить с вами по-иному. — Рука опера метнулась к телефону. — Пришлите конвоира.
Я старалась не думать о том, что же именно значило это «по-иному». Только сейчас до меня начало доходить, что не имеет особого значения, подпишу я признание в сфабрикованном преступлении или нет — если за этим стоит мэр, в чем я уже не сомневалась, моя подпись материализуется даже на бумагах об убийстве Гонгадзе, и плевать, что я тогда пешком под стол ходила. Даже на имущественных бумагах эта подпись появилась без труда.
— В СИЗО ее, — махнул рукой Дюжев, — до вечера.
Я не видела вошедшего конвоира, но он не стал дергать меня за волосы и толкать в спину. Это настолько сильно расходилось с недавним обращением, что я послушно поднялась. Руки занемели так сильно, что я уже начала опасаться за состояние сосудов.
— В следственный? Но там же…
— А мне плевать! Пусть поизучает изнанку жизни, встретится с коллегами с панели и наркоманками!
Наручники с меня все же сняли, но руки заставили держать за спиной. Я в который раз за день подавила приступ паники, когда за мной закрылась решетчатая дверь с коридором, в нос ударил спертый запах пота и мочи. Решетки камер давили на психику, вызывая одно-единственное желание — бежать, хотя бы попытаться рвануть обратно. К счастью, я прекрасно понимала, чем это может обернуться.
Мы остановились перед решеткой изолятора, послышался лязг замков, скрип плохо смазанных петель.
— Лицом к стене! Заходи!
Я послушно шагнула в камеру, попытавшись задержать дыхание. Две сокамерницы — молодая девушка в вызывающем гипюровом платье, открывающим гораздо больше, чем следовало, и грузная женщина с обесцвеченными волосами и уставшим лицом, закутанная в какой-то мешковатый балахон, уставились на меня, прекратив разговор.
Мне пришлось вспомнить краткий курс юного зека из криминальных телесериалов, хотя бы потому что я не имела права сейчас поддаваться отчаянию и панике от того положения, в котором оказалась. Опустила взгляд себе под ноги, не обнаружив носового платка, о который стоило вытереть ноги, подняла голову и кивнула двум женщинам.
— Привет, сестренки.
Слава богу, всплывший в памяти отзыв «стол не мыльница, параша не хлебница» мне не пригодился. Да и киношная тюремная романтика явно была далека от реальности. Более старшая ответила сразу, а на лице молодой жажда развлечения сменилась колебанием, прежде чем она поздоровалась в ответ. Ее голос, похожий на скрип петель, прокуренный и грубый, царапнул по нервам:
— И тебе не хворать. Ты как здесь?
— А, от скуки решила по мэру пострелять из рогатки. — Шутка подействовала, и я кожей уловила волну расположения обеих заключенных. Мадам в гипюре грубо заржала, а старшая улыбнулась:
— Я Людка Беглая. А она Ляся.
— Ляйсан, — грубо поправила девушка, судя по внешности, казашка. — А на кой ты стреляла в мэра? Его же облизать с ног до головы хочется, ты его хоть вживую видела? Я бы ему на шару отдалась. Бог!
— До бога этому Джастину Биберу, как до Киева раком. — От моих слов Ляйсан снова захохотала, прикрывая рот рукой. «Шлюха», — сообразила я, увидев безвкусно выполненную татуировку в виде бабочки с большой грудью на ее кисти. Успокоившись, она смахнула слезы смеха.
— А у меня мамка район не поделила с другим сутенером. Меня прямо с клиента и сняли, в чем была. Все им неймется, со своими разборками.