Евгения Усачева – Осколки Триединого (страница 7)

На душе было пусто, как никогда. Ещё один день моей бесцельной жизни подходил к концу.

4

На следующий день мы продолжили общаться, как ни в чём не бывало. Я чувствовал, что мы находились почти у цели, но на улицах по-прежнему было пусто. Асуры умели искусно скрываться.

Мы перешли реку через мост. Она была не глубокой. Сквозь кристально-чистую воду просматривались драгоценные камни, лежащие на дне: сиреневые аметисты, ярко-синие сапфиры и изумруды цвета молодой весенней листвы.

На набережной, ожидаемо, не оказалось ни одного деревца. Но мы и не думали там задерживаться: нас ждало неотложное дело.

Кириэль сообщил мне, что ему удалось вспомнить ещё кое-что. Он рассказал мне, как выглядят души. Почему эти сакральные знания, точнее воспоминания, открылись именно ему? Не потому ли, что он оказался близок ко мне? Может, роль, которую Кириэль должен был сыграть в моей судьбе, не ограничивалась совместными походами, тренировками и разговорами ни о чём? Может, ему было суждено привести меня к чему-то, что коренным образом изменит мою жизнь и заставит иначе взглянуть на мир?

Память душ стиралась начисто. После своего физического рождения они уже не могли вспомнить ни места, ни состояния, предшествовавшего их воплощению. И только Кириэль смог. Очевидно, он был необычным ребёнком.

Он рассказал мне, что видел множество других душ в Непроявленном Мире. Они выглядели, как сгустки белой светящейся энергии, по форме напоминающие человеческое тело. Но у них не было лиц, отличительных черт пола и каких бы ни было индивидуальных особенностей. Все «осколки» сущности Вечного Творца были одинаковыми. Однако поведение их различалось. Ведь неспроста одним подходили в качестве родителей конкретные люди, а другим – нет. Одни спешили поскорее воплотиться в материальном теле, прожить совсем недолго, и являлись, как выразился Кириэль, халявщиками, другие долго и придирчиво выбирали себе проводников в реальный мир, цепляясь к каждой мелочи. Кириэль также вспомнил, что был знаком с тем, кто впоследствии стал моим сыном. Однажды он говорил с этой душой, которая тогда, да своего рождения, ещё была никем и носила лишь девятизначный номер. Только парень не смог вспомнить, о чём конкретно они говорили. И я лишь обрадовался этому, потому как не мог представить себе, что мой сын мог сказать что-нибудь положительное, не только обо мне, но и о каждом, кто его окружал.

Ещё Кир вспомнил бесконечный зал, наполненный информацией обо всех будущих родителях. Бесчисленное множество рядов голограмм, изображающих реальных людей (изредка элохимов), которые в скором времени должны стать родителями, тянулись вдаль, сливаясь с бесцветным горизонтом. Подойдя к каждому отдельному [человеку], можно было узнать о нём всю интересующую информацию и определить, подходит ли он на роль проводника в материальный мир или нет. Бывали и такие души, которые определялись сразу же, как только увидят будущих родителей, словно что-то внутри них щёлкало. Так щёлкает сердце, как затвор автомата, когда оно ощущает любовь с первого взгляда.

Постепенно мне стало неприятно слушать рассказы Кириэля о мире до рождения. Что-то внутри меня противилось этой системе мира, существующей уже тысячи лет. Всё Мироздание походило на рынок, смотрины, где все друг другом торговали и желали устроиться в этой жизни как можно выгоднее. Эгоизм правил всем. И мне больше импонировал мир мёртвых, чем мир безликих, невоплощённых душ, которые придирчиво распоряжались, дадут ли они шанс кому-то стать родителем или же нет. Тут никто не был святым: ни мёртвые, ни ещё не рождённые, ни живые. И никому не следовало доверять. Почему кто-то выбирал? Почему мой отец не сделал так, чтоб души распределялись случайным образом? Когда я пытался осмыслить, объять разумом всю грандиозную многоуровневую систему Мироздания, мне становилось страшно и грустно. Это была жестокая система, лишённая человечности. Но разве раньше я так не думал? Разве не знал об этом? Разве это обстоятельство стало для меня новостью? Конечно же, нет. Просто я надеялся на то, что существует какая-то высшая справедливость. Но после того, что рассказал мне Кириэль, стало понятно, что ничего высшего в этом мире нет – и везде, на любом из его уровней, действуют одни и те же законы – законы выживания. Мне стало горько. Теперь даже Кириэль не скрашивал моего душевного одиночества. Потому как я окончательно убедился, что каждый живущий здесь – один, всегда один, отвечает лишь за себя, никому ничего не должен и не перед кем не отчитывается. И если даже кровные узы ничего не значат в этом мире, то, что тогда говорить обо всё остальном?

***

К полудню мы сделали привал. Ночи оказалось недостаточно для отдыха. Мы очень устали и даже после обеда не торопились отправляться в путь. Кириэль достал из рюкзака альбом и карандаш, и начал рисовать. До того момента я даже не догадывался, что он увлекается рисованием. Он изобразил Исиду на портрете, причём так реалистично, что я сразу понял, что у него талант. Мы снова разговорились. Он начал показывать мне свои прежние рисунки. Там был, в основном, я, но в разных вариантах: в анфас, в профиль, со спины; я, курщий на крыльце; я, замахивающийся мечом на невидимого противника. И ещё куча рисунков со мной в главной роли. Своего отца Кириэль изобразил лишь пару раз.

– Я не показывал раньше… – Смущённо пробормотал мальчишка. – Не знал, как ты отнесёшься…

– Что же изменилось теперь?

Он пожал плечами.

– Мы стали ближе… К тому же, знания, открывшиеся мне, многое мне объяснили.

– Почему ты рисуешь только меня?

Он снова замялся.

– Наверное, я подсознательно всегда жалел, что… что не выбрал тебя тогда… Если б можно было повернуть время назад…

– Даже. Не смей. Об этом. Думать. – Строго процедил я. – У тебя замечательный отец.

– Да, но… Он словно чужой мне. Он мною совсем не занимается.

– У меня одна просьба… Даже не просьба, а совет… Когда мы вернёмся, не рассказывай ему того, что расссказал мне. Ни при каких обстоятельствах не упоминай, что тебе удалось вспомнить о том, где ты был до своего рождения и что делал. Поверь, иногда правду лучше не знать.

– Но я думал, он сам должен знать о мире до рождения?

– Может, он и знает. Ты, главное, не говори, что ты всё вспомнил. Обещаешь?

Мальчик кивнул, хотя в силу своей неопытности не понимал, зачем я беру с него это обещание.

Беленус был моим другом, и я не хотел, чтоб слова Кириэля причинили ему боль. А в том, что они причинят, я был уверен на сто процентов. Но мальчишка этого не понимал. Был бы он постарше и посмышлёнее, то и мне бы не стал рассказывать эту оглушительную правду. Я в шестнадцать поднял мятеж против своего отца, узнав, как тяжело живут люди на Земле. По сути, предал его. Не предавал ли Кириэль своего родителя словами? У него не было никакого злого умысла, в отличие от меня. Он просто говорил то, что думает, не заботясь о том, какой эффект произведут его слова, жил эмоциями и был слишком импульсивен. Я обязан был уберечь его от ошибок, от которых никто не уберёг меня.

– Не отказывайся от своего выбора. Что бы ни случилось. – Последнее, что я сказал ему на эту тему, желая никогда к ней больше не возвращаться и не бередить себе душу.

***

Через день мы достигли владений асуров. Местность, в которой они обитали, резко отличалась от остального города. Здания были возведены из чёрного непрозрачного камня, похожего на обсидиан. Матовая поверхность стен была тёплой и приятной на ощупь. Мы бродили по улицам в полном одиночестве, пока не набрели на высокий замок. Он возвышался посреди огромной площади, обрамлённой со всех сторон прямоугольными небоскрёбами.

Стояла мёртвая тишина. Я приказал Кириэлю держаться рядом. Он слушался меня с полуслова. Не то, что своего отца. И я подумал тогда, что когда вернёмся домой, придётся хорошенько вправить ему мозги.

На какое-то мгновение я решил уже, что моё внутреннее чутьё на этот раз дало сбой и завело нас в неверном направлении. Что мы пришли в никуда, лишь потеряв время даром, а асуры либо давно покинули это место, либо, вообще, никогда здесь не жили. И тут я почувствовал спиной чей-то пристальный взгляд. Я резко обернулся, одновременно хватаясь за рукоять меча и заслоняя собою Кириэля.

Перед нами стоял асур. Он не был вооружён. Он преставился, как Лето. Я смутно слышал о нём от Танатоса и был уверен, что он живёт в Элизиуме (в той его части, из которой прибыли мы).

– Я слышал о тебе. – Сказал я, и убрал руку с меча, предумав его обнажать.

– Как ты понял, мы отделились от дэвов и живём здесь. Обособленно. Наша правительница ответит на все вопросы. Идёмте.

Лето проводил нас к замку. Его чёрная громада нависала над площадью, но он вовсе не был зловещим. Напротив, его изящные готические башни, узкие стрельчатые окна с разноцветными стёклами вселяли некую сказочную безмятежность. Там не могло таиться зло. Диссидентство не было злом, только иной стороной одной и той же медали.

Кириэль оглядывался по сторонам, а затем я почувствовал его руку на своём предплечье и посмотрел на мальчика, взглядом говоря, что всё в порядке.

Лето привёл нас в огромный зал. Потолок его терялся в темноте, поддерживаемый тонкими, но многочисленными мраморными колонами. Убранство помещения было скромным. Элохимы не приветсвовали роскошь. На гладких стенах мерцали лишь несколько экранов, в полы были встроены простые светодиодные светильники. Освещение, осуществляющееся снизу, а не с потолка, являлось характерной чертой быта элохимов. Поначалу, как только я поселился в Элизиуме, мне было нелегко привыкнуть к данной особенности.