Евгения Усачева – Несмертие (страница 2)

Игорь и его товарищи углубились в промокший лес, но их настигли немцы. Романченко первым открыл огонь из пистолета. Пуля отрикошетила от ствола дерева и впилась в плечо одному из преследователей.

– Не стрелять! – закричал комиссар.

Жёсткие ветви хлестали Игоря по лицу, а под ногами хрустели обрубки поросли. Но соблюдать тишину было уже бессмысленно.

Раненный отстал, но трое других продолжали преследование. Кровь бешено стучала в висках Игоря. Он пробирался вглубь леса под лязганье тяжёлого военного состава, несущегося в неведении к своей печальной участи. Лишь это и придавало комиссару сил: он был настолько измождён изнуряющей подпольной работой, ночными вылазками, постоянной опасностью, отсутствием сна и голодом, что при иных обстоятельствах упал бы замертво.

Один из патрульных открыл огонь из автомата, но звук выстрелов затмил оглушающий рёв поезда и взрыв позади преследователей. Малиновые всполохи пламени поднялись до небес. Искорёженные тонны металла сошли с рельс, срезая деревья и поджигая промокший лес. Повсюду всё полыхало и клокотало от гнева земли. А затем послышался второй взрыв. Эшелон, не остановившийся сразу, налетел на вторую партию мин.

Вскоре сдетонировала взрывчатка в грузе и взорвались бочки с горючим. Маслянистые реки бензина устремились в лес, грозясь выжечь его дотла. Игорь, Григорий и Дмитрий ускорили бег, спасаясь от огня. Вермахтовцы, что преследовали их, возвратились на станцию, хотя, лучше бы им было сгинуть в пламени возмездия. Вдалеке, на станции, выли сирены и слышался рокот мотоциклов и лай собак.

– Закопошились твари? Копошитесь-копошитесь – всё равно уже поздно! – с удовлетворением проговорил Романченко. Он остановился и обернулся, с гордостью оглядывая дело рук своих. В его тёмных глазах плясали малиновые отсветы от огня.

– Гриша, быстрее! – Поторопил его комиссар.

Огонь обступал их со всех сторон. Оставался лишь узкий коридор из нетронутой ясеневой поросли, через которую они могли пробраться к опушке.

Хилые деревца падали, подточенные огнём. Игорь уворачивался от всполохов пламени, но с каждым разом делать это становится труднее. Романченко и Звягинцев блукали где-то впереди. Бабарицкий надеялся, что хоть они выберутся и продолжат его дело.

Дым выедал глаза, забивался глубоко в лёгкие, отравляя кровь, отравляя всю плоть до последней клетки. Спасительный воздух был где-то рядом. Из последних сил Игорь раздвинул руками ветви, пробираясь сквозь густую поросль. Жар уже дышал ему в спину, грозясь съесть полы изорванного после сумасшедшего бегства пальто.

И наконец-то дымовая завеса осталась позади. Игорь вынырнул из жаркой бездны пожара, выпутался из липкого кокона агонии, и сделал такой глубокий вдох, что ему показалось, будто его лёгкие лопнут от переизбытка воздуха…

Его голову в очередной раз вытащили из ведра с водой, и комиссар вынырнул из своих навязчивых воспоминаний на поверхность этой страшной реальности. Раз не действовали плети, в ход пошли пытки удушением. А Бабарицкий и не заметил момента, когда кожаные ремни с металлическими заклёпками сменило ведро.

Двое рослых полицаев громадными, словно у кузнецов, ручищами снова опустили его голову в воду. Игорь погрузился в свои воспоминания.

Дым рассеялся, и над опушкой, нетронутой огнём, мерцали россыпи звёзд, словно бриллианты на тёмно-синем шёлке.

Бабарицкий согнулся пополам и всё никак не мог откашляться.

Теперь уже Романченко поторапливал его:

– Игорь, надо идти. Они вот-вот начнут рыскать с собаками, если уже не начали.

– Ничего. Пожар их задержит.

– Палачей ничто не остановит. Давай, идём, до Свердловска совсем близко.

И комиссар прислушался к словам своего заместителя и лучшего друга. Незамеченными они возвратились домой. Их тени растаяли в предрассветных сумерках, а спасительная заря скрыла зарево пожара и как будто замела их следы…

«Теперь опасаться нечего…» – Успокоился Игорь, но тут же вдруг резко осознал, что рассвет слабо брезжит в узкое окно под потолком его камеры. Он встречает его в тюрьме, а не на крыльце своего дома после удачно проведённой диверсии.

Комиссар повернулся на бок. Его истерзанное тело отозвалось болью и жаждой. Он совсем потерялся во времени, и не мог определить, сколько дней находился в заточении. Тупое первобытное зло и не думало выпускать его из своих когтистых лап.

Ему чудились стоны и всхлипы узников в соседних камерах. Снова накатывали неприятные воспоминания: сразу арестовывали троих – его, Григория Романченко и Дмитрия Звягинцева, а на следующий день после ареста Игорь с ужасом обнаружил, что его семья тоже находится в застенках. Отца – Павла Степановича и сестёр – Лидию и Светлану забрали спустя несколько часов после Игоря, видно, поняв, что пытками от него ничего не добиться. Поэтому звери начали пытать на глазах комиссара его родных. Игорю казалось, что пережить это выше его сил.

***

Лидия Бабарицкая пришла в себя, лёжа на холодном полу камеры. Спина и ноги жутко болели от плетей, а в голове стоял туман.

Лида хорошо помнила, как после ареста брата Зло вернулось. Беспощадное тупое зло, которое, казалось, уже невозможно было остановить ничем. Гестаповцы вернулись за ними, с побоями связали её, сестру и отца, и повезли в промозглую дикую ночь куда-то на окраину Свердловска. Впрочем, не нужно гадать, куда. Их везли в секретное отделение гестапо для «особенных» узников. На первом же допросе Лиду и её родственников жестоко избили.

Девушка категорически отрицала своё участие в партийно-комсомольской антифашистской организации «Молот», которая вела успешную диверсионную деятельность против оккупантов. С момента основания подполья её брат Игорь – комиссар «Молота» не желал втягивать сестёр в партизанскую деятельность из-за смертельной опасности, но они обе настаивали на этом, и, ничуть не дрогнув, ступили на путь сопротивления нацистам.

У Романченко был радиоприёмник, для которого он сделал тайник. Григорий прятал его в большой кадке с двойным дном, в которой росла нежно-алая китайская роза. Радиопередачи из Москвы ловили после обеда и вечером. Лида и Светлана слушали сводки Совинформбюро, а затем на их основе писали и распространяли листовки, в которых рассказывали об успехах Красной Армии и призывали сопротивляться оккупационным властям. Когда у Романченко появился наборно-типографский станок, подпольщики начали делать копии листовок, что существенно облегчило их задачу.

Однажды младший брат Григория – Иван собирал вместе с ребятами уголь в районе ЦЭММ. Его внимание привлекла высокая кирпичная труба котельной литейного цеха. Порыв сильного ветра сорвал с его головы кепку, и тягой трубы её потащило ввысь. Ваня рассказал об этом забавном приключении старшему брату, и Григорий сразу же придумал, как использовать мощную тягу трубы для подпольной деятельности. Через неё можно было распространять листовки. Как и в случае с кепкой, бумагу подхватывал сильнейший поток воздуха, и она летела к самому многолюдному месту Свердловска – рынку.

Сразу же среди населения поползли слухи, будто бы листовки разбрасывают наши с невидимого и бесшумного самолёта. Но немцы, конечно же, в эти сказки не поверили. Они установили наблюдение и вскоре узнали, откуда летят листовки. Использование трубы таким способом пришлось прекратить, но почти около месяца она послужила хорошую службу партизанам.

***

Жёсткая, обтянутая кожаной перчаткой, рука хлёстко ударила по губам Лиды. Девушка тут же почувствовала вкус крови на языке.

– Молчиш? Я заставить тебья говорить! Заставить! – взревел Ханс-Ойген. – Ты – партизанка. Ми это знаем! Скажи имена твоих товаришей, и я отпушу тебья!

Лидия гневно сверкнула тёмно-серебристыми, как у брата, глазами, посмотрела на палача исподлобья и промолчала. Хотелось плюнуть в лицо этому белобрысому ублюдку. Но так стало бы ещё хуже, да к тому же, она, интеллигентная молодая женщина, учительница старших классов, не могла себе позволить такой вульгарной выходки.

Спутанные, жёсткие, будто пережжённые перекисью водорода, волосы полковника висели, как пакля. Когда он орал на пленников, слюни летели из его рта во все стороны. Лида чувствовала себя оплёванной. Ей было противно. Лучше уж плети. Ей становилась невыносима сама мысль о том, что частица плоти этого существа касается её, впитывается в кожу и будто может отравить её, заставить думать также, потерять всё человеческое и присягнуть, вопреки воле и здравому смыслу, бесформенному абсолютному злу.

Кравченко ударил Лиду по голове, отчего она ненадолго потеряла сознание. А затем, выныривая из липкой удушающей тьмы небытия, она услышала мерзкие звуки скрипки совсем рядом. Мозг отказывался осмысливать увиденную картинку, однако она чётко проявлялась перед девушкой, застывшей в изумлении посреди пыточной. У замызганного окна, распахнув его настежь – так, что крупные хлопья снега кружились над подоконником, стоял Ханс-Ойген Айхлер и играл на скрипке. Это казалось таким удивительным: что его душа могла быть восприимчивой к музыке, ведь музыка – божественное создание. Штандартенфюрер играл хорошо, даже блестяще, однако его жертвам, которых он истязал, эта игра казалась отвратительной и превращалась не меньшую пытку для ушей, чем плети для кожи.