Евгения Усачева – Несмертие (страница 3)

Его уверенные отточенные движения настоящего виртуоза не оставляли сомнений, что музыка – его призвание. Только в юности заработать на жизнь этой профессией в кризисной Германии, где царили упадок и безработица, было невозможно, поэтому юный Ойген пошёл служить на флот, в военную разведку. Оттуда его вскоре выгнали по решению суда чести, потому как Айхлер бросил свою беременную невесту, увлёкшись другой девушкой. Но Ойген не отчаялся. С помощью связей друзей он присоединился к СС и начал свою головокружительную карьеру палача в гестапо. В тридцать два года он уже получил звание оберштурмбанфюрера, ещё через год – штандартенфюрера, а расправа с подпольной организацией «Молот», как ему обещали, должна была возвысить его до чина генерала. Айхлер уже предвкушал, с каким удовольствием он утрёт нос старым врагам, выгнавшим его ещё с флота. Он никого не забыл и ничего не простил, и дал себе слово, что использует свою будущую власть сполна, расправится с недругами быстро и по-тихому.

Партизаны не значили для него ничего, они являлись лишь средством достижения цели. Айхлеру было плевать, разговорит ли он кого-нибудь из них или нет, он кормил своего садистского зверя, засевшего внутри с юности, а может, с самого детства, и упивался своей властью и безнаказанностью.

Звуки скрипки отдавались тупой болью в голове девушки. Струны под лапами зверя стонали, плакали, кричали, исполняя его злую волю. Но вот они стихли. Ханс-Ойген обернулся к Лидии.

– Я усладить твои уши? Тебье приятно? Или ти предпочитать другой способ? – С этими словами плотоядная улыбка расплылась на лице штандартенфюрера, а его мерзкий язык продолжил изрыгать непристойности. – Я би рад тебье помочь, но ти не в моём вкусе.

Он издевательски засмеялся, а к горлу Лиды подступила тошнота от омерзения. Не в силах подавить волну ярости, поднимающуюся внутри, девушка наконец-то плюнула в лицо самодовольному белобрысому ублюдку, как только тот приблизился к ней. Плевок получился совсем скупой, но он так оскорбил полковника, что тот разозлился пуще прежнего.

– Я сам не бью женшин, но тебья прикажу снова высеч… Хотя… Ти – не женшина. Ти – унтерменш. А значит, я могу…

Очень быстро скрипка в его руках сменилась тяжёлой толстой плетью. Длинные аристократические пальцы палача сжали упругую кожаную рукоять и занесли орудие пытки над несчастной пленницей.

Кравченко услужливо разорвал на спине Лиды рубашку, и когда первый удар обрушился на девушку, она не издала ни звука, молча терпя невыносимую боль.

Затем Блинский со своим подручным привязали её к скамье, где ещё несколько часов назад мучился её брат, и, как верные псы, распрямились по стойке смирно, ожидая от начальства новых указаний. Они почти с садистским наслаждением наблюдали за тем, как Айхлер терзал её тело, как спина Лиды покрывалась алыми россыпями гвоздик, опадающих лепестками на пол. Мокрая от пота чёлка Ойгена сбилась набок. Он улыбался. Его сильные натренированные руки не знали усталости. Он был довольно крепок физически: высокого роста, широкий в костях и плечах, до войны он активно занимался спортом и не бросал своих занятий даже во время кратких отпусков. Два года подряд Айхлер становился чемпионом Германии по фехтованию, а также неоднократно одерживал победы в соревнованиях по гребле и лыжному спорту. Что значили для него истязания многочисленных пленников в застенках гестапо? Так, лёгкая разминка перед боем. Он не надорвался бы, если б ему пришлось исполосовать даже тысячу партизан.

Когда плётку в его руках снова сменил тонкий смычок, Лидия уже практически ничего не чувствовала, проваливаясь в липкий сумрак забытья. Под мерзкие звуки скрипки её тело волокли прочь из кабинета, а затем по коридору, сквозь стены которого просачивалась дьявольская музыка. С именем брата на губах девушка потеряла сознание.

II

«Победит» – именно так Игоря называли друзья по подполью, но ему ужасно не нравилось это прозвище, хотя оно как нельзя лучше характеризовало его личность.

Победит – сверхпрочный сплав, из которого делают свёрла и наконечники для буровых установок. Это материал, который вгрызается в твёрдые горные породы и в сам металл, и заставляет их подчиниться. Жаль, этот способ не работал с фашистской швалью. Дерзкие акции свердловцев распалили нелюдей ещё больше, хоть и нанесли им значительный урон.

В следующий раз Игоря повели на допрос рано утром двадцать второго января, когда за решётками его камеры разливалась адская зимняя стужа, как бы контрастируя с чистилищем гестапо. Вопросы были снова одни и те же. Игорь молчал, лишь презрительно глядя на эсэсовцев в серой форме. Их серебряные петлицы в виде молний отражали пламя печи, в котором накалялись метровые жуткие клещи. К горлу Бабарицкого подступила тошнота от одного взгляда на них. Но не за себя он опасался, а за любимых сестёр и отца, запертых в застенках окружной жандармерии. Вдруг человеческим отбросам пришло бы в голову испытать это дьявольское орудие на них?

– Я спрашу в последний раз… – Пафосно завёл речь Айхлер.

Он окончательно запустил себя: не мыл голову месяц, а то и больше, а его засаленную форму покрывали жирные пятна. От неё несло псиной. А ещё от него самого несло страхом, жутким страхом облажаться перед начальством. Он до смерти боялся, что его кусок пожирнеее – вожделённую должность – ухватит кто-то другой, уведёт из-под носа, а ему останется лишь выбивать показания из партизан по подвалам, да кошмарить малолеток из Гитлерюгенда2 ужасами советского фронта. Они пачками отправлялись в дивизию Лейбштандарт3, к которой принадлежал сам Ойген, для обучения.

– Кто отдаёт тебье приказы? Где главный штаб партизан?

Игорь лишь усмехнулся краешком разбитых губ. Он хотел ответить ублюдку по-французски, который успешно преподавал в школе, чтоб поиздеваться над штандартенфюрером, но затем отбросил эту идею.

– Я сам себе командир, а до других тебе никогда не добраться. Можешь делать со мной, что угодно! Я больше ничего не скажу!

Бедная плоть затрепетала, готовая пасть на колени, чтобы вымолить пощады, но дух Игоря остался непреклонен. Тело словно обращалось к нему: «Предотврати эту пытку! Спаси нас! Ведь ты можешь!»

Айхлер кивнул Блинскому.

Полицай со звериной ухмылкой, чтоб услужить хозяину, чуть ли не на четвереньках, скалясь и заискивая, принялся выполнять приказ.

Глаза Блинского хищно сверкали в предвкушении, будто у маньяка.

– А я говорил Вам, господин штандартенфюрер, что по-хорошему с ними не сладишь!

Полковник шикнул на него:

– Schneller, dummes schwein!4 – И ударил ладонью по столу. – Поторапливайса!

Себя этот ублюдок считал «Schwarzer Schwan» – «чёрным лебедем» Шуцштаффеля, как часто войска СС называли восторженные поклонники национал-социалистической партии в Германии. Забавная игра созвучных в немецком слов: свинья-лебедь…

И будто небо раскололось грозой в январе, которой не могло быть. Молния ударила в землю, чёрную-чёрную угольную землю, омытую человеческой кровью. В горле Игоря застрял крик, но не вырвался наружу, подавленный стальной волей комиссара.

Бабарицкий почувствовал спиной прикосновение самого Ада. Калёное железо испарило обрывки одежды, кожу и мясо до костей в том месте, к которому прикоснулось орудие пыток. От запаха горелой плоти заслезились глаза.

Блинский, на руки которого были надеты толстые войлочные перчатки, не спасли его от жара. Долго удерживать ручки раскалённых клещей он не смог и уронил их, чем вызвал недовольный рык Ойгена:

– Свинья! Работать лучше!

Штандартенфюрер встал с места, покачнувшись от своего веса, который упорно полз вверх, будто от гормонального сбоя, а может, от неуёмного аппетита и обилия выпивки, и сам, схватив дополнительный комплект перчаток, подобрал клещи. Они немного остыли, но всё равно жгли, будто кузницы Ада.

– Сволочь! Ти мне всё расскажешь! Всё!

Зрачки Айхлера расширились, он тяжело дышал, испытывая почти физическое наслаждение от чужих мук. Ойген был маньяком, которого возбуждала чужая боль. То блаженство, которое он испытывал от истязаний пленников, не шло ни в какое сравнение с ощушениями, когда он оставался наедине с женщиной. Последнее – блёклая тень истинного наслаждения, случалось всё реже и реже. О своей жене, родившей ему четверых детей, Ханс почти не вспоминал.

Страдания Игоря подпитывали его ненормальную жажду. А в запасе у него ещё были сёстры комиссара и его товарищи по подполью. Вот, где можно было разгуляться! Жирный гестаповец с плетью и клещами в обеих руках, находился в маньяческом угаре. Будто весь сотканный из змеиных голов, он трясся в приступах нечеловеческой злобы.

– A-ha-ha! Ja! Ja! – орал он, будто невменяемый, а сам всё теребил нижнюю пуговицу на своём кителе.

Плеть вспарывала лицо и шею, вгрызалась в беззащитную плоть как можно глубже, но до духа ей было не добраться. Дух Бабарицкого был запрятан глубоко-глубоко и горел божественным светом возмездия.

***

Лида словно физически ощутила страдания брата. Она очнулась от недолгого забытья на полу камеры. Сквозь решётки на окне под потолком брезжил рассвет. Что-то тягучее и жуткое, сжавшее её душу тугим обручем, разливалось внутри.

За ней придут. Обязательно. Придут ещё бесчисленное множество раз… если она ничего с собой не сделает. Впервые в жизни её начали посещать мысли о самоубийстве.