Евгения Усачева – Несмертие (страница 1)

Евгения Усачева

Несмертие

I

Полина обхватила пальцами чугунную решётку на окне камеры, жадно вглядываясь в тёмную январскую стужу. В кромешном мраке ей чудилось долгожданное первое дуновение весны, которое обычно бывает в марте, словно за окнами стояла не лютая зима, а разливалась голубая оттепель. Жизнь проносилась перед глазами очень быстро и укладывалась в несколько кадров. Девушка не успевала следить за ними. Казалось, ещё вчера серебрился гигантский тополь у её дома, возле которого она так любила играть ещё девчонкой, а теперь она оглядывалась назад и видела в прошлом лишь пустоту. Будущее тоже оказалось погребено под нескончаемым потоком всевозможных идеологических догм, коверкающих человеческие судьбы, и оставались лишь великие воды забвения, а Полине так не хотелось себя забывать…

Мёртвую тишину разорвал душераздирающий крик. Девушка вздрогнула всем телом. Ледяная дрожь отвратительным ужом проскользнула по её коже. И ребёнок, что она носила под сердцем, тоже вздрогнул, в непонимании и неведении, отгороженный от враждебной реальности теплом материнского тела, он ещё ничего не осознавал, но всё чувствовал.

В пятидесяти метрах от камеры, в которой томилась Полина, в кабинете следователя происходил допрос, чудовищное истязание, на которое были способны лишь абсолютные нелюди.

Комендант Свердловска, штандартенфюрер СС Ханс-Ойген Айхлер злился, безуспешно пытаясь добиться от узника показаний. Он велел полицаям пытать его всё изощрённей.

Свистели в воздухе плети, разрезая, словно ножом, застоявшуюся духоту, пропитанную кровью и сигаретным дымом. Но молодому мужчине, что стойко держался против абсолютного зла, всё было нипочём. Пару раз он срывался на крик, но после корил себя за свою несдержанность.

Айхлер задавал вопросы. Одни и те же по кругу.

– Назоввьи фамилии партизан. Биистра! И я отпушу твоих систер! – отвратительно коверкая русский язык, говорил он.

Но полковник не добился ничего, получил лишь полный ненависти взгляд, когда посмотрел в залитое кровью лицо узника. В нём еле-еле можно было узнать Игоря Бабарицкого – первого секретаря райкома партии и комиссара Свердловского партийно-комсомольского антифашистского подполья.

Палачи выкрутили ему руки и начали сечь плетьми из провода, вспарывая кожу до крови. Лицо комиссара покрывалось синяками и кровоподтёками, а глаза цвета серебристого пепла, сверкали гневом и непримиримостью. Шёл лишь второй день заточения, а на Игоре уже не осталось ни одного живого места. Но хуже было даже не это, а то, что на его глазах нелюди пытали его сестёр и отца. Эту пытку вынести, поистине, было невозможно.

***

Поздним вечером в комнате для допросов остались лишь четверо: Игорь, полковник Айхлер и главный полицай Блинский со своим прислужником.

Ханс исходил «праведным» гневом, брызжа слюной и немецкими проклятиями. Его белобрысая жирная голова нервно вздрагивала каждый раз, когда толстый телефонный провод опускался на обездвиженное тело комиссара. Игоря намертво привязали к скамье. Его оголённый беззащитный живот и голова предстали перед палачами, жаждущими расправы хоть над кем-нибудь. Они озверели от войны настолько, что им было всё равно, кого пытать, пусть даже эти истязания не дали бы никаких сведений. Айхлер и его kameraden1 прекрасно понимали, что Бабарицкий ничего не скажет, как и его товарищи-подпольщики. Такие, как они, стояли насмерть: перед глазами был недавний пример Краснодонских партизан, которые изрядно подпортили гестаповцам нервы.

Полина вновь услышала крик. Её сердце сжалось в груди, а на лбу выступила испарина. Нет, её они не посмеют тронуть – у неё же ребёнок! Да кем надо быть, чтобы истязать беременную девушку?!

Подручный Блинского Кравченко ощетинился, оскалился, будто пёс, и начал наносить удары с новой силой. Игорь до боли сжал челюсти, но одиночный крик всё же вырвался из его горла. Из его дёсен закапала кровь. Соль жгла разбитые губы и язык. Так хотелось пить, но кровь не могла утолить жажды. В кого его превратили? Игорь ощущал, что стал тенью себя прежнего.

Где был тот Игорь, который бесстрашно отдавал приказы своим партизанам и сам вёл их за собой в каждую диверсионную операцию? Из-за страшной боли, раскалывающей его «я» на мелкие осколки, он больше не ощущал себя собой. Воспоминания против воли всплывали в его памяти, вызывая горькое разочарование и досаду. Он мог сделать больше! Гораздо больше! Бабарицкий до крови сжимал кулаки, так, что ногти глубоко впивались в мясо.

Перед глазами мелькали чёрные осмоленные шпалы. Они всплывали в сумраке островками ещё большей темноты, которую не могли разогнать тусклые железнодорожные огни. Капли дождя, слабо подсвеченные фонарями, падали на истерзанную землю, собираясь в мутные лужи. Казалось, будто в воздухе рассыпано серебро. Глубокий декабрь преподнёс сюрприз в виде сильного дождя. А Игорю и его товарищам он как раз был ни к чему. Комиссар промок до нитки. Крупные тяжёлые капли падали с его плеч. Его длинное чёрное пальто с толстой подкладкой совсем не грело. Он распрямил воротник под самый подбородок, спасаясь от пронизывающего ветра, надвинул на лицо, уже готовый слететь берет, и незаметно подал условный знак огоньком зажигалки своим ребятам, засевшим рядом, на опушке леса. Пламя означало, что немецкий патруль, охраняющий участок железной дороги, примыкающий к станции Вельяново, удалился на достаточное расстояние.

Романченко и Звягинцев подтащили ящик со взрывчаткой. Игорь посмотрел на часы.

– У нас есть семнадцать минут, пока они не вернутся.

Втроём, вооружившись инструментами, заготовленными заранее в вещевом мешке, подпольщики принялись закладывать взрывчатку под рельсы.

Дождь, конечно, подпортил планы. В ямки, которые они откапывали под шпалами, быстро набиралась вода. Парни измазались в грязи. В таком виде нельзя было появляться перед немцами и полицаями, ведь весь вид троицы говорил о том, что они провернули «нехорошее» дело. Но ждать подходящей погоды означало поставить под угрозу всю операцию, ведь эшелон с боеприпасами и провизией для немецких войск под Сталинградом не стал бы дожидаться, пока они установят бомбы, чтобы его взорвать.

Три тугих свёртка нашли своё место под густыми островками тьмы. Игорь, Григорий и Дмитрий уже заполняли вырытые углубления размокшей землёй, когда издали послышались голоса, и лучи фонарей начали рыскать по деревьям – патруль, выставленный по случаю скорого прибытия поезда, возвращался.

В некотором смысле дождь пошёл подпольщикам на пользу. Дотошные немцы боялись диверсий, проверяли каждый подозрительный куст и булыжник. Даже в темноте они могли бы заметить свежие подкопы под рельсами, а дождь смыл все следы «преступления» Игоря и его товарищей.

Они поспешно спрятались в кустах, где их ждал ещё один ящик. Находящиеся в нём бомбы следовало установить в пятидесяти метрах от уже заложенных в качестве запасных, на случай, если первые три не сработают. Этим можно было пренебречь, но Игорь – неисправимый перфекционист, решил установить всё, чтобы не оставить вселенной шанса на провал операции.

Немецкий патруль уже показался вдали. Полупьяные охранники орали и гоготали. Вооружённые до зубов, они считали себя непобедимыми. У группы Игоря оружия было немного, и то, трофейное. Но их тайник, который они организовали в лесу, постепенно пополнялся. Ребята готовили вооружённое восстание против оккупантов.

Поравнявшись с партизанами, вермахтовцы ничего подозрительного не заметили. Как же чесались руки их пристрелить! Но Игорь понимал, что этой расправой поставит под угрозу всю операцию, и сам попадётся, и подставит товарищей. После такого из гестапо живыми они не выберутся.

Им удалось остаться незамеченными. Дождь лил, как сумасшедший, и промокшие немецкие патрульные и сами не горели желанием долго расхаживать по железной дороге. Они спешили поскорее убраться в укрытие.

Пока ребята устанавливали вторую партию взрывчатки, патруль успел обойти вверенную территорию и повернуть обратно. Издали уже слышались протяжные гудки поезда, который по каким-то причинам пришёл на четверть часа раньше – поезда, несущего смерть советским воинам. Нет, этого нельзя было допустить! Именно для этого Игоря, как лучшего члена партии, и оставили для организации подпольной работы, чтобы он всеми силами противодействовал оккупантам и помогал Красной Армии одолеть это молодое зло, выползшее из сердца Европы.

Дождь почти закончился, и в просвете косматых туч вынырнула оранжевая луна. Её луч упал на промокшие рельсы, и что-то блеснуло в темноте. Возвратившиеся патрульные направились как раз к тому месту, где заметили этот отблеск.

«Чёрт!» – выругался про себя комиссар. Должно быть, в спешке кто-то забыл на путях металлический инструмент.

Патрульный нагнулся, пошарил руками по земле и поднял кусочек фольги, в которую обычно заворачивают взрывчатку.

– Что там у тебя? – Подошёл к нему товарищ. Они стояли на том самом месте, где подпольщики установили бомбы. – Откуда тут взялся этот мусор?

В следующий момент они уже поняли, что к чему, и, не сговариваясь, направили свои ружья во тьму.

– Уходим! – приказал Игорь.

Патрульных было четверо – четверо вооружённых до зубов головорезов. Разумнее было уйти, пока не завязался бой, потому как тогда точно бы подоспела подмога.