Евгения Усачева – На тёмной стороне Венеры. Сборник рассказов (страница 3)

Теперь я успокоился. Теперь можно было не париться насчёт любви, зная, что полюбить снова мне уже точно не удастся.

3

Прошло два года с того момента, как исчезла любовь, четыре – с тех пор, как я посмотрел в глаза Влады. Я знал, где она живёт, знал название улицы, даже знал, в каком доме находилась её квартира. Понял это по фотографиям, которые она выкладывала в соцсетях на своей странице. На них был прекрасный вид из окна на реку. Вдали, на левом берегу, укрытый бирюзовой дымкой, раскинулся город, вернее, вторая его часть. Широкая полноводная река, лениво несущая свои воды на юго-восток, делила его пополам практически поровну. Я любил бродить по набережной, смотреть на белоснежные теплоходы, медленные баржи, разрезающие блёкло-синюю гладь воды. Но я жил далеко от реки, а вот Владислава могла каждый день любоваться открывающимся пейзажем. Ещё её фотографии захватывали окружающие дома, и я долго-долго искал похожее место в городе, пока не нашёл. Правда, название улицы я случайно узнал от одной своей коллеги, ну а вот дом уже угадал по фото. Но я не решался хотя бы ступить на эту улицу. Боялся, что вдруг встречу Владу там и вызову лишь волну раздражения к себе, доставлю ей неудобства. Однако, в конце концов, я всё-таки там оказался. По работе. Наше издательство начало сотрудничать с новой типографией, открывшейся как раз на той улице, где жила Влада. Их главный офис, который мне требовалось посетить, находился через остановку от её дома. Не буду вдаваться в подробности, скажу лишь, что тогда моё присутствие было необходимо, и я не мог послать вместо себя кого-то другого.

После той поездки я был ни жив, ни мёртв. Я просто обессилено рухнул на лавочку, напротив большого храма, находившегося по пути к моему дому, и долго сидел там, ожидая непонятно чего. Я чувствовал себя конченым психом, чокнутым параноиком. Зачем, спрашивается, я всё ещё надеялся непонятно на что? Ведь знал же, что нет. Её железное «нет» до сих пор звучало в моей душе.

С тех пор, как Влада ушла, мы так и не виделись. И почти каждый раз идя по улице и видя девушку, хоть как-то похожую на неё, я непременно оборачивался, подсознательно надеясь встретить её в этом огромном городе. Ну, встречу, что дальше? Что я скажу? Думаю, она даже не даст мне такой возможности. Сделает вид, будто мы не знакомы и равнодушно пройдёт мимо.

Нет, я ни на что больше не надеялся. Мне стало всё равно, что со мной будет. Да, я жил, работал, обеспечивал себя, собирал деньги непонятно для чего, но больше ничто на свете не приносило мне радости и удовлетворения. Я стал равнодушен ко всему. Мне уже было неважно, сколько и как я проживу. Я никого не впускал в свою жизнь, потому что никто, кроме Влады, не был мне нужен.

После апокалипсиса для меня не изменилось ничего. Я ведь и до него, практически не жил. Так, чувствовал себя живым трупом в красивой обёртке. Уже не счесть, сколько раз я пытался воззвать к собственному разуму. Я понимал, что такой образ жизни заведёт меня в тупик, но сделать с собой ничего не мог. Да и нужно ли было что-то делать? Я давно понял, что никогда не стану счастливым. Наверное, эгоистично и малодушно так рассуждать. Я был молод, здоров, обеспечен. Живи – не хочу. А я не хотел, и жизнь стала мне не в радость. Ладно, дотяни уже как-нибудь до тридцатника, а там уж как-нибудь перебьёшься. Или до сороковника, а там, глядишь, исцелишься. А может, я не хотел исцеляться? Может, я хотел сберечь эту недосягаемую любовь в сердце? Любовь? Подождите! Ведь она исчезла!

Я прислушивался к себе, стараясь понять, что на самом деле чувствую. Ведь не может же быть так, что я – единственный в мире человек, которого миновала участь превращения в бесчувственную куклу. Подождите! Я же так долго внушал себе, что вычеркнул из жизни своё прошлое! Разве нет?

Внизу моего живота была набита красивая татуировка. «Владислава» – это имя было выведено на белой коже витиеватым почерком, увековечено в моём теле, в моей душе, в моём крошечном персональном мире, а может, напротив, в огромной необъятной вселенной, в которой больше не осталось места для любви.

Конечно, я притворялся. Каждый день надевал на себя личину непробиваемого циника, заковывал сердце в железные доспехи отчуждения и ради чего? Как неуправляемый корабль без капитана и команды я бороздил этот холодный океан жизни, больше не зная, к какому берегу мне пристать, да и следует ли, вообще, искать эту пристань.

Не знаю, как складывалась жизнь Влады дальше. Отчего-то мне было страшно спрашивать про неё у своих коллег на работе, с которыми она раньше дружила. Да, может, и не знали они ничего. Я же перестал быть атеистом. И поверил в бога хоть чуть-чуть, потому что молился за неё, за эту девушку. Очень редко, но я просил Это, Высшее, чем бы оно ни было, приглядывать за ней. И почему-то у меня сразу возникала уверенность, что с Владой всё будет хорошо.

***

За два года после апокалипсиса мир сильно изменился. Назревал кризис в искусстве. Это я мог сказать как редактор крупного издательства. Люди не стали писать меньше, просто их творчество стало каким-то вымученным, сухим, будто они из последних сил выжимали из себя строки художественного текста. Это походило на обязаловку. Ни души, ни красоты, ни чувств не осталось в этих новых книгах.

Во всех остальных сферах искусства наблюдалась аналогичная ситуация. Взять, к примеру, театр. Актёры играли, да, играли хорошо, изображая позабытое всеми чувство, но это касалось лишь постановок из старого репертуара, новый же поражал своей холодностью и отчуждённостью. Тему любви деликатно обходили стороной. То же самое я обнаружил и в кинематографе, и в живописи, и, главным образом, в литературе. Что угодно, только не любовь. Какие угодно темы, только не самая главная.

Да, я хоть верьте, хоть нет, даже несмотря на свой цинизм, всё же считал, что любовь – это главное в жизни. Без неё человек подобен сорняку, непонятно для чего живущему на этом свете. Я её лишился. Что ж, я и считал себя бесполезным пустоцветом.

Было много разводов, но, к счастью, многие так же продолжали жить с супругами ради детей. Конечно, и до апокалипсиса такие ситуации встречались сплошь и рядом, теперь же они стали просто нормой, необходимостью, предметом личной гордости: «вот я, посмотрите, терплю, я молодец, всем надо брать с меня пример!» Позёрство. Терпеть этого не могу.

Я редко выбирался куда-нибудь, кроме работы. Как и все остальные люди в мире. Всем на всё стало плевать. В самом начале, когда это только произошло, я предполагал, что сложившаяся ситуация, напротив, ожесточит человечество: вспыхнут новые войны, возрастёт уровень преступности, а оказалось всё произошло совсем наоборот. К счастью, мои опасения не подтвердились. Никто не воевал. Все были заняты разборками в своей личной жизни, даже кукловоды, которые затеивали революции и гнали на убой солдат. Мир погрузился в кромешное уныние.

4

Я стоял у окна и снова смотрел на дождь, когда до моего сознания вдруг донеслись обрывки фраз из телевизора. А затем послышалось ликование откуда-то сверху и из противоположного дома. Кто-то радостно вопил не своим голосом. Я нехотя потушил сигарету и со скептическим видом окинул взглядом соседские окна, а далее заметил, как несколько людей выскочили во двор и начали бегать под дождём. «Что за ненормальные придурки!» – беззлобно подумал я. На улице моросил октябрь, градусник еле дополз до плюс девяти, но веселящихся во дворе эти обстоятельства похоже не смущали.

Я безразлично глянул на этих отбитых девок и пацанов, закрыл окно и вернулся в гостиную.

И тут же застыл с открытым ртом.

Оказывается, во всём был виноват фенилэтиламин. Вот в чём дело. Учёные выяснили, что где-то далеко взорвалась звезда. И взорвалась давно: около десяти миллиардов лет назад, но свет от её взрыва дошёл до нас только два года назад. И кроме света её предсмертная агония исторгла ещё и неизвестное науке излучение, способное изменять ДНК живых существ. Так и получилось, что это излучение подействовало на людей таким специфическим образом. У них перестал вырабатываться гормон фенилэтиламин, отвечающий за чувство влюблённости, и таким образом, любовь как явление исчезла с лица Земли. Изменения ДНК были уже не обратимы, мало того, они, как мутация, передавались по наследству, так что рассчитывать на то, что следующие поколения будут любить, было бесполезно.

Я был ошарашен этой новостью и всё никак не мог поверить в это. Учёные провели тысячи экспериментов и наконец, докопались до истины. Но она оказалась так невероятна и одновременно так проста.

А затем я заглянул внутрь себя. Боже, я ведь любил! Я ведь любил, чёрт возьми! Осознание того, что я всё ещё не мёртвая кукла, что внутри меня живо то великое чувство, разрушившее моё сердце, ослепило меня. Это было похоже на внезапное озарение. Рухнула стена, которой я все эти годы пытался отгородиться от неизбежного, от того, что давно стало частью меня.

За окном всё так же молотил дождь. А я стоял и смотрел на него. По моему лицу медленно текли слёзы. Как ни пытался, я не мог их сдержать. И к чёрту! Мне было плевать, что я мужчина и позволяю себе плакать. Меня никто не видел. Да даже если б и видел, это бы ничего не изменило. «Господи, если ты есть… – Шептал я одними губами. – Пусть у Неё всё будет хорошо».