Евгения Серпента – Развод? Прекрасно, дорогой! (страница 14)
- Ань, я думал все это время… И понял, какого дурака свалял. Ань, поверь, это ошибка была. Я не знаю, как это со мной случилось. Я только тебя люблю, правда.
Да-да, конечно, дорогой. У меня в «Избранном» сохранены особо яркие перлы из твоей переписки со Стоматологом. Которые намертво перечеркивают вот это вот твое жалкое блеянье. Но я притворюсь, что верю. Потому что это в моих интересах.
- Да, конечно. Так я тебе и поверила!
- Ань, пожалуйста! Ну что мне сделать, чтобы ты меня простила?
Что сделать? Просто тихо свалить в закат, отдав мне ровно столько, сколько положено. Я, конечно, не прощу, но поверю, что ты чего-то там осознал. На большее не претендую, хотя, наверно, могла бы. Не по закону, а по моральным соображениям. Да, возможно, и моя вина есть. Не бывает так, чтобы был виноват кто-то один. Но мне и в голову не пришло бы изменять годами, да еще выстебывая тебя в переписке с любовником. Я бы просто ушла.
- Я не знаю, Паша, не знаю, - так, хорошо, можно даже изобразить глазами набежавшую слезу, только не переигрывая. – Ты не представляешь, как мне было больно!
А вот это правда. Было, да еще как. И сейчас больно. И оттого, что человек, которого я любила, меня предал, и оттого, что сейчас нагло врет. Если я дрогну и сдамся, он либо продолжит мне изменять, неважно с этой бабой или с другой, либо тихонечко-тихонечко сделает так, что делить после развода особо будет нечего. А потом сам подаст иск.
- Анечка, милая! – он накрыл мои пальцы ладонью. – Прости меня, очень прошу.
А ведь я могла бы и купиться на этот умоляющий взгляд. Как-то у него получалось пробиться им сквозь кордоны, сквозь фортификационные сооружения – туда, где прятались не до конца выкорчеванные остатки прежних чувств. Когда им столько лет, от них не избавишься сразу, одним махом. Хоть напалмом их жги – корни слишком глубоко.
- Не знаю, Паша, - повторила я с отчаянием. И даже была в нем нотка самого настоящего. Ну хорошо, пусть будет. Для правдоподобия. – Мне и хотелось бы поверить, но…
- Но?.. – он начал мягко поглаживать мои пальцы.
Это что, Павлик, кусочек эротики? Ты не забыл, что я фригидная рыба, что со мной это не прокатит?
- Паша, мне надо подумать. Побыть одной. Пойми, когда узнаешь такое…
- Я понимаю, Анютка, я так виноват перед тобой…
А вот Анюткой, сука, меня точно называть не надо было! Лучше бы ты забыл об этом обращении навсегда. Потому что оно связано с самым лучшим, самым горячим, что между нами было. Таким горячим, что вот прямо сейчас выжгло все-все-все, в одну секунду. Похлеще напалма.
- Если понимаешь, не торопи меня, ладно?
Я стиснула под столом кулак так, что мои прекрасные новые ногти едва не сломались, впившись в ладонь. Будто пыталась этой болью прогнать ту, которая грызла сердце - как крыса с гнилыми зубами.
- Давай побудем немного врозь. Хорошо, Паша? Включим паузу. Остынем и подумаем, как жить дальше.
- Хорошо, Аня. Спасибо тебе!
Я встала, он поднялся тоже, обогнул стол и поцеловал меня. Я не стала сопротивляться. Но больше всего на свете в эту секунду мне хотелось откусить ему губы и язык. И выплюнуть на корм собакам.
- Не отвлекаю, дядь Толь?
- Нет, Анют, докладывай. Как прошла встреча на Эльбе?
- На чем? – не въехала я.
- Ах, да, я забыл, что молодняк истории не знает. Это…
- Да знаю, знаю. Дядь Толь, ты прямо Ванга. Прочухался Пашечка и прочухал, что ему светит при разводе. Или потерять половину, или придется меня грохнуть. Или не разводиться. Умолял дать ему второй шанс. Клялся в любви. Уверял, что сделал роковую ошибку. Ну, в общем, все как в плохой киношке.
- Дала шанс? – хмыкнул он.
- Дала. Сказала, что нам надо встать на паузу, отдохнуть друг от друга и подумать, как жить дальше. Так что давай, дядь Толь, не тормози.
- Умничка. Тормозить не буду, сегодня подам. Но это месяц минимум. Ты не думала, что он тебе дурит башку, а сам будет стремительно нищать? Получишь вместо половины его долги и обязательства.
- Думала, - вздохнула я, любуясь маникюром. – И я тебе об этом говорила. Ты сказал, что от тебя ничего не спрячешь.
- Не спрячешь-то не спрячешь. Но не хотелось бы лишних сложностей. Ладно, будем следить. Я своим людям уже раздал указивки.
Нажав на отбой, я завалилась на диван и закинула ноги на спинку. Обещание крестного отслеживать ситуацию меня нисколько не успокоило. Пашке я не верила ни на грош, и из всех вариантов наиболее вероятным выглядел именно этот.
Конечно, я не умерла бы с голоду, даже если бы не получила вообще ни гроша, поскольку зарабатывала очень неплохо. Мои расценки начинались с трех тысяч за квадрат жилого помещения. Это чисто эскизный проект – картинки, чертежи и минимальное описание. Если авторский дизайн-проект с полным ведением на всех этапах, под ключ, то от десяти. Но отдавать что-то Пашке все равно не собиралась. Из принципа. К тому же хотела купить квартиру Геннадия, а она стоила столько, сколько я не заработала бы и за несколько лет.
Я не зря сказала крестному, что Пашка научился хитрожопости у Шмуля. О покойниках, как известно, либо хорошо, либо ничего – кроме правды. Но об окончании этой крылатой фразы обычно предпочитают забывать. А правда заключалась в том, что Шмуль был очень хитрожопым. Хотя именно этому его качеству мы и обязаны своим благосостоянием. Без него жили бы на мою зарплату, потому что сам по себе Пашка не поднялся бы выше уровня обычного офисного планктона. Да и то не факт, поскольку моя репутация на начальном этапе строилась тоже на связях Шмуля.
Когда-то очень давно, в первом классе, Пашка подружился с одноклассником Семой, который в свидетельстве о рождении значился как Самуил Бохман. Дома его звали Шмулём или Шмуликом. В советские времена семья Бохманов едва сводила концы с концами, но все изменилось, когда повеяли новые ветры. У руля семейного корабля встала мама Ида Моисеевна, ранее торговавшая рыбой на Кузнечном рынке. Купи-продай было ее стихией, и как только стало можно, она развернулась вовсю. Сначала торгово-закупочный кооператив, потом компания. К концу нулевых пятеро Бохманов: мама, папа, две дочери и старший сын – трудились в ней, не покладая рук, а младшенький Шмулик учился в торгово-экономическом институте, готовясь к ним присоединиться.
Все у них шло прекрасно, пока Бохману-старшему не диагностировали рак. Его повезли на лечение в Израиль, где он и умер. Семья, посовещавшись, решила остаться на земле предков. Все, кроме Шмуля, который категорически отказался репатриироваться. Через год – мы с Пашкой тогда только что поженились – семейство Бохманов в полном составе погибло при ракетном обстреле. Шмуль оказался единственным наследником очень немаленького состояния.
Предприимчивость была у него в крови. А еще какое-то дьявольское чутье на тренды. Причем заранее, когда интерес к чему-то только-только начинал просыпаться. Реанимировав семейную компанию, он занялся именно этим: скупкой товаров, которые, по его прогнозам, должны были вот-вот порвать рынок. Неважно что – одежда, косметика, биодобавки, игрушки. Иногда Шмуль оказывался в пролете, но чаще попадал в яблочко, и тогда десятикратная, а то и более, прибыль с лихвой покрывала убытки. Пашку он взял к себе исполнительным директором, сразу же после институтского выпускного, а потом сделал полноправным компаньоном. Подозреваю, что сначала тот очень сильно тупил, но со временем втянулся.
Года три все было отлично. Нет – идеально! И это не могло не пугать. Потому что тут как с питерской погодой: если она хорошая дольше нескольких дней, жди катаклизма. Так и вышло. Гений по части продаж, Шмуль совершенно не умел ладить с людьми. По сути, Пашка был его единственным другом, с женщинами у него тоже не клеилось. И это еще полбеды, но он умудрился поссориться со своей крышей, решив, что отстегивает слишком много.
Ему намекнули раз, другой: Шмулик, кто жадно кушает, тот рискует подавиться. Шмуль не проникся. Тогда у него случайно сгорела дача. Он призадумался, но выводы сделал неверные. Потихоньку переписав компанию и все свое имущество на Пашку, начал готовиться на выезд. Все туда же, в Израиль. Планировалось, что потом, когда все утихнет, Пашка полученное имущество продаст и переведет ему деньги. И вернет половину акций.
Кстати, я допускала такую мысль, что Пашка мог запросто другана кинуть. Но не успел. За три дня до отъезда машина Шмуля взлетела на воздух – вместе с ним. А на следующий день после похорон серьезные люди пришли уже к Пашке. Тот, находясь под впечатлением, согласился на все их условия. Впрочем, не чрезмерные. Они потребовали всего четверть прибыли, а могли бы нежным рейдерским захватом получить все.
Тут был один тонкий нюанс. Конечно, то, что Пашке досталось по дарственным, в совместно нажитое имущество не входило. Но и половины его собственной доли с лихвой хватало, чтобы стать очень состоятельной женщиной. Тут я Геннадию не соврала – даже после покупки квартиры у меня осталось бы еще и на безбедную жизнь. А вот Пашке по-прежнему предстояло отдавать фиксированную сумму наликом крыше, которая на известном органе вертела перемены его семейного и финансового положения.
Да, Пашечка, ты попал со своей бабой и ее трусами.
Главное – чтобы вместе с тобой не попала и я.