Евгения Серпента – Развод по сходной цене (страница 44)

Я оценила. Это было сильно. Хочешь грамотно соврать — спрячь ложь среди правды. Желательно так, чтобы правды было много, а лжи совсем чуть-чуть. Не по весомости или значимости, а по объему. Виталик соврал эффектно.

С одной стороны, его слова весили не более, чем Дашкины о том, что я столкнула Романа с лестницы. И то и другое было всего лишь словами без каких-либо доказательств. Но зато у Виталика имелось подробнейшее досье за целый год, которое подтверждало: Дашка с Романом готовили двойное убийство: его и мое. И неважно, что его нельзя было использовать как доказательство в суде. Как оперативную информацию в ходе следствия — очень даже можно. Эта бомба своим взрывом покрывала и последний эпизод. Заодно. По совокупности.

— Больше вопросов к свидетелю не имеется.

Оболенский сел рядом со мной и ободряюще похлопал меня по руке.

— М-да… — только и смогла сказать я.

— Обвинение, у вас есть вопросы к свидетелю?

Прокурор уточнил формат досье. Писманик вскочил, открыл рот — и завис.

— Нет вопросов, — буркнул и сел обратно.

Получив разрешение судьи, прокурор вызвал Дашку и допросил по второму кругу. Даже если та и слышала, о чем говорил Виталик, все равно твердила одно и то же: любовницей Немцова не была, приехала повидаться со мной, видела, как я столкнула мужа с лестницы. И все это под мушиный гул, то ли насмешливый, то ли негодующий. Похоже, градус негатива сместился в ее сторону.

Да, Виталик умел быть убедительным. Как и Оболенский.

— Почему все-таки Фролова не вызывали к следователю? — спросила я его шепотом.

— Видимо, не было повода, — равнодушно ответил тот.

Мне предоставили последнее слово, и я тоже повторила то, что уже говорила.

Ничего не знаю, ничего не видела и не слышала. Спала.

— Суд удаляется для принятия решения, — громко чихнув, объявила секретарь. — Перерыв ориентировочно до шестнадцати часов.

Мы с Оболенским вышли в коридор. Виталик, кивнув, показал ему два раздвинутых пальца у уха и направился к выходу. Дашка о чем-то нервно совещалась с Писмаником и Галиной Петровной.

— Я в шоке, Артемий Сергеевич, — тряхнув головой, сказала я. — А вы, похоже, нет. Вы ведь знали, да?

— Разумеется. Но вам не говорил. Ваш шок должен был выглядеть предельно натурально. Если честно, вы ужасная актриса. У вас бы не получилось притвориться изумленной.

Как говорится, то ли похвалил, то ли обосрал. Но неважно. Все неважно — кроме результата. Вот только какой будет результат?

— Не обольщайтесь. — Оболенский резко опустил меня на землю. — Шанс на оправдательный приговор сегодня — минимальный. Скорее всего, его просто не будет.

— То есть как?

— Вернут на доследование. Смотрите на вещи трезво. Понимаю, вам очень хочется, чтобы ваша подружка присела лет так на несколько. Но это вряд ли.

— Почему?

— Доказательств, что она убила вашего мужа, ровно столько же, сколько и тех, что его убили вы. Ноль. Слова Фролова против ее слов. Мой прогноз такой. Дело вернется в следком, повозюкается там еще пару-тройку месяцев, а потом его закроют за невозможностью установить лицо, подлежащее ответственности. Либо — если Фролов постарается — с вас подозрения снимут, а ей чего-нибудь все же прикрутят. Я не в курсе, что там в его прекрасном досье, может, такие вещи, что на хорошую отсидку потянут. Но это уже не наше с вами дело.

— Жаль, — вздохнула я. — Очень жаль.

— Вот что, Алиса, — поморщился Оболенский, — времени у нас достаточно, давайте кофейку дернем, и я вам объясню политику партии. А то вы так и будете думать, что я вас слил.

Глава 63

К кофейному автомату выстроилась очередь.

— Нет такого суда в городе, где я не пил бы кофе. — Оболенский за рукав потащил меня к выходу. — И нет такого суда в городе, где кофе можно было бы пить. У нас сегодня маленькая победа, так что мы достойны лучшего.

— Победа? — хмыкнула я. — Серьезно?

— Хуже дилетанта может быть только дилетант с выдумкой и претензией. Алиса, вы забыли, что вам пытаются впаять сто пять, часть два, пункт «з»? Умышленное убийство из корыстных побуждений. Срок вплоть до пожизненного. Вам, конечно, столько не дали бы, но при неблагоприятном раскладе могли под стражу взять прямо в зале суда. Могли бы. А будет либо оправдание, либо возврат дела в следком. Но второе вероятнее.

Мы оделись в гардеробе и вышли на улицу. Рядом нашлась какая-то кафешка, где мы и приземлились. Оболенский взял нам кофе и по пирожному.

— Вы ведь не ожидали, что мы с Фроловым переведем стрелки на вашу подружку, правда? — спросил он с усмешкой.

— Нет, конечно. Тем более вы говорили, что этот вопрос мы вообще трогать не будем. Как и завещание.

— Я бы сказал, что целому дураку половину работы не показывают, но это грубо. Сравню с кухней. Когда что-то готовите, всё выглядит не слишком аппетитно и эстетично. Тому, кто будет есть, лучше этого не видеть.

— Я так себе повар, но да, согласна, — кивнула я. И добавила, вспомнив свои кулинарные факапы: — Хотя у меня и результаты не всегда лучше.

— Скажу честно, я не знаю, как именно Фролов хочет закопать свою жену. — Оболенский проигнорировал мою последнюю фразу. — Он не говорил. Нашей задачей было перевести стрелки с вас на нее. И это, думаю, вполне удалось. Но посадить ее за убийство, которого она не совершала… Извините, Алиса, это не моя тема. Я таким не занимаюсь.

— А то, что они собирались убить меня — это ничего?

— А это уже другая история. И отдельное уголовное дело. Очень даже вероятно, что его возбудят. Правда, перспектива у него сомнительная. Понимаете, уголовная ответственность по тяжким преступлениям начинается на стадии приготовления. Это квалифицируется как неоконченное преступление. Максимальная ответственность — не более семидесяти пяти процентов от максималки оконченного, за исключением пожизненного, конечного. Но, как всегда, есть нюансы.

Я уныло ковыряла ложечкой медовик и думала о том, что человек по определению жадная тварь. Ему всегда хочется больше, чем он может откусить и прожевать. Только что пределом моих желаний было не оказаться в тюрьме, а теперь вот уже жужжало внутри, посадят ли Дашку.

Ну вот очень-очень хотелось, чтобы посадили.

— Умысел и сговор сами по себе не преступление, — продолжал Оболенский. — То есть сговор идет как отягчающее обстоятельство, но лишь в том случае, если преступление перешло в активную фазу. Да, у Фролова есть записи, которые подтверждают и умысел и сговор. Сладкая парочка действительно планировала грохнуть вас обоих. И если дело откроют, в разработку эти записи возьмут — как рабочие. Но вот на стадии приготовления уже будет затык. Последний внятный разговор — в день предполагаемого убийства, когда мадам благословила вашего мужа накормить вас приятными таблетками. Подстрекательство к убийству, кстати, тоже уголовно наказуемо. Но она ломанулась следом. Попала на камеры. Все остальное — убедительные фантазии ее мужа. И ноль доказательств. А она будет твердить, что поехала к вам, чтобы отговорить Немцова.

Все эти тонкости юридических хитросплетений отказывались укладываться мне в голову. Я понимала лишь одно: Дашку не посадят. Так Оболенскому и сказала. С сожалением.

— Алиса, не будем бежать впереди паровоза. Еще раз повторяю: моя единственная и хорошо оплачиваемая задача — чтобы не посадили вас. Хотите, чтобы посадили ее — идите в коллаборацию с Фроловым. Но без меня.

Откинув эмоции, я вполне его понимала. Обижаться было бы крайне глупо. Он и так сделал больше, чем мог, фактически участвуя в обмане.

— Хорошо, — кивнула я, выскребая из чашки молочную пенку. — Спасибо вам большое, Артемий Сергеевич.

— Спасибо будет в денежном эквиваленте, когда поставим точку.

Вообще-то, он хам, подумала я. Но такой изящный и элегантный хам, что сердиться на него нет смысла. Да и не получается. А вот влюбиться… Нет, я бы точно не смогла. Как только жена его выносит?

Выйдя из кафе, мы разошлись в разные стороны. Я пошла немного прогуляться, Оболенский устроился в машине на стоянке: как он сказал, работать с документами. Снова встретились уже в суде. Ожидание затянулось, в зал нас позвали почти в пять часов.

— Встать, суд идет! — скомандовала секретарь.

Судья вышла из совещательной комнаты и начала зачитывать… нет, не приговор, а постановление. Долго и нудно вводную часть, а потом кратко резолюцию о возвращении дела прокурору для доследования. Причина? Вскрывшиеся в ходе судебного заседания новые обстоятельства и основания для возбуждения нового уголовного дела.

— Меру пресечения подсудимой — подписку о невыезде — оставить без изменения. — Судья положила на стол распечатанные листы. — Заседание объявляется закрытым.

— То есть я все еще подсудимая? — спросила я, когда мы с Оболенским вышли на улицу. — Не обвиняемая, не подозреваемая, а все равно подсудимая?

— Да, так положено, — подтвердил он. — Обвинение с вас не снято, и формально вы под судом. Пока дело не закрыто. Но у меня для вас хорошая новость. Можете отжать кнопку.

— Какую кнопку? — удивленно заморгала я. И тут же сообразила: — Паузу?

— Да. Это уже не имеет значения. Теперь, когда вскрылись такие милые обстоятельства, вы просто обязаны завести себе личную жизнь. Для утешения.

Наверно, даже оправдательному приговору я не обрадовалась бы так сильно. И чуть не бросилась Оболенскому на шею. Он сделал шаг назад и приподнял руку, словно отгораживаясь.