Евгения Серпента – Красавица и свекровище (страница 14)

Потом — это будет потом, отмахнулась я. А сейчас…

Чем меньше вина оставалось в бутылке, тем чаще мы возвращались к «а помнишь?..» Внешне безобидно: а помнишь, мы ездили на Красную поляну? А помнишь, кормили лебедей в Дендрарии? Но за всем этим стояло совсем другое «а помнишь?..»

А помнишь, мы трахались, как кролики?

Его рука легла на мою — тяжело, горячо. Губы приоткрылись сами собой — чтобы он тут же накрыл их своими, так же плотно и жарко. И язык проскользнул между ними — так забыто-знакомо.

Я снова тонула в черной воде и выныривала из нее, чтобы глотнуть воздуха. Из ниоткуда появился официант с тачпадом, а на улице уже ждало такси. Кажется, я не дала ему ни малейшей возможности соблазнить меня — просто свалилась в руки, как перезревший персик. Как и двадцать лет назад.

Литейный — он что, здесь живет? Ничего себе! Парадная лестница, площадка, где хоть в бадминтон играй, прихожая с тем особым запахом старинных домов, который ни с чем не перепутаешь.

Ой, да не все ли равно, потому что сейчас…

И оказалось, что я ничего не забыла. Ни один мужчина потом не целовал, не ласкал меня так, как он. Ни с кем не было так жгуче хорошо. Только тогда я этого еще не знала — что больше так не будет. Поэтому и отказалась от него легко, позволив раздражению взять верх.

Его пальцы, губы, язык — они были везде, и я умирала от его прикосновений, плавилась под ними, растекалась счастливой липкой лужей. И хотелось еще, еще…

— Да, сегодня святой Валентин постарался, — сказал Димка потом, когда мы лежали расслабленно и все вокруг плыло в звонкой истоме. — Черта с два ты от меня теперь сбежишь.

Пора сдаваться, вздохнула я. Даже если после этого сбежит он сам.

— Дим, мне надо тебе кое-что сказать. Очень важное.

— Только не говори, что торопишься домой, к мужу и детям. — Он приподнялся на локте и посмотрел на меня.

— Нет. Я не замужем. А сын есть. Ему двадцать. И это…

— Двадцать? — переспросил он ошарашенно.

— Будет. В мае. Это твой сын.

Он смотрел на меня и хлопал глазами. Мне показалось, что очень долго. А потом простонал:

— Твою мать…

И расхохотался, уткнувшись носом в подушку.

Глава 20

Людмила

Ник умотал куда-то с самого утра. Сказал, что по делам. Какие, интересно, у него могут быть дела? Каникулы же. Еще почти полтора месяца каникул.

Как же я люблю лето! Солнце, тепло. В нашем гнилушечном городе это редкость. Хотела бы я жить на юге, у моря. А еще лучше на тропическом острове.

Скучно же, хмыкнул Ник, когда я сказала ему об этом.

Да что б он понимал! Скучно в Тае было, пока лил дождь и мы сидели в четырех стенах, пырясь друг на друга. А нежиться на солнышке, поедая фрукты, смотреть на волны, плавать — как это может быть скучным? Всю жизнь бы так провела.

Совсем скоро осень — такая тоска! И учеба. Но еще хуже, что вырастет пузо, стану толстая и неуклюжая, как гусыня. И ведь придется так ходить в академию. У нас на специальности нет заочки. Ребенок должен родиться в конце января. Спихну сессию досрочно и в академку. Уж тройки всяко из сочувствия поставят, а то вдруг прямо в аудитории рожу от огорчения. Ну а там, как сказал не знаю кто, глядишь, ишак и сдохнет[11].

Вставать не хочется. Лежу, щурюсь от солнечного света, как кошка, потягиваюсь. На кухне ждет оставленный Ником полезный завтрак, который улетит в мусоропровод. А я — по уже протоптанной дорожке в пекарню. Пить капучино или лавандовый раф с круассанами. Сегодня можно не торопиться, раньше обеда дражайший супруг вряд ли вернется. Можно даже покурить немножко, на улице, конечно. Запах выветрится, зубы почищу.

Вредно? Ой, да ладно, какой там вред с пары затяжек. И вообще жить вредно, от этого умирают. Должны же у меня быть хоть какие-то маленькие радости в жизни.

Через полчаса выхожу из парадной. Заодно прогуляю новые кремовые палаццо и кроп-топ цвета мов — как же бесит, когда говорят «маув» или даже «муав». Благо живот еще плоский, не стыдно выставить на солнечный свет.

В пекарне беру большую чашку рафа, фокаччу с рикоттой и круассан с малиной. Спасибо, мамочка, за отменную генетику, позволяющую жрать сладкое и мучное без ущерба для фигуры. Кожа, правда, страдает, но бьюти-бокс всегда со мной.

Блаженствую, мурлычу, слушая музыку в наушниках. Курю у парадной, еще немного сижу на лавочке, чтобы проветриться. Возвращаюсь домой, отправляю полезности в унитаз и мусоропровод, чищу зубы. Все, улики уничтожены. Утро определенно задалось. Вот бы и весь день так.

Эх, мечты! Разумеется, Ник умудряется все испортить. Звонит и говорит, что задержится, потому что поедет к матери.

— Что, соскучился по мамочке? — поддеваю его.

— Глупости не говори, — бурчит он и отключается.

И вот казалось бы, какая мне разница? Но нет, настроение сразу портится.

Вот что он там забыл, пирожок мамкин? Небось опять будет ездить ему по ушам, какая я неправильная. И даже пожаловаться некому. Аська не поймет, птица свободная. Мама сразу начнет вливать, что я должна со свекровью подружиться. Хотя сама со своей ни разу не дружит.

Ага, аж с разбегу! Подружиться!

Хотя почему же некому?

Взяв телефон, выбираю из контактов бабулю Ксению. Здороваюсь, интересуюсь самочувствием и настроением, спрашиваю, ходила ли она гулять, пока погода хорошая. И только после этого осторожненько жалуюсь, что мне скучно одной, потому что Никита снова уехал к матери.

— Бедная моя девочка, — вздыхает она сочувственно. — Конечно, скучно одной целый день дома. Как я тебя понимаю. Мой муж, когда еще жив был и когда его мать жива была, тоже постоянно к ней ездил. А потом начиналось: и борщ у тебя не такой, и рубашки недостаточно хорошо поглажены.

А ведь когда ее сынок приезжает, наверняка на седьмом небе. Но об этом я, разумеется, не говорю. И тихо радуюсь, что рубашки Ник гладит сам — если вообще гладит.

— Как ты себя чувствуешь, Люсенька? Не тошнит?

Жалуюсь, что да, тошнит по утрам. Особенно от якобы полезных завтраков.

— Видеть не могу эту овсянку!

— Значит, надо что-то другое, что можешь. Надо, конечно, и полезное есть, но не так, чтобы от этого выворачивало.

— Вот, Ксения Валентиновна, одна вы меня и понимаете. Хоть с кем-то можно поговорить нормально. Все только и делают, что меня учат. Как будто мне пять лет.

— И Ирина тоже?

— Да.

На самом-то деле за все время знакомства со свекровью мы разговаривали от силы несколько раз. Похоже, та тоже не горит со мной общаться. Это, конечно, хорошо, чем дальше от нее, тем лучше. Но мне этого мало. Не хочу, чтобы она настраивала Ника против меня. А она это делает, я чувствую! Потому что любая свекровь ревнует сына к невестке. Вот и бабуля Ксения тоже терпеть ее не может — как же, заграбастала ее Димочку!

По факту у нас общая соперница, только мужчины разные. И мы обе будем за них воевать.

Мы разговариваем еще минут десять, тонко прохаживаясь по нашей общей врагине. Пока это лишь подготовка плацдарма. Мы с ней присматриваемся друг к другу, изучаем и, кажется, остаемся довольны. Во всяком случае, она предлагает звонить ей в любое время, как только захочется поболтать. И я, разумеется, обещаю.

Даже настроение немного поднимается. Не так, как утром, конечно, но все равно получше. А еще бабуля подала мне хорошую идея. Не прямо в лоб, а намекнула туманно, но я поймала.

Если уж Ник так беспокоится о ребенке, то это вполне так повод придержать его при себе. Ну, к примеру, собрался он к мамочке, а я такая: ой, что-то мне нехорошо. Не настолько нехорошо, чтобы скорую вызвать, но достаточно, чтобы не оставлять одну.

Обдумывая это, я мужественно заливаю в себя немного овощного супа с индейкой — черт бы побрал эту долбаную пенопластовую птицу! И быстренько заедаю манго — оно теперь у нас не переводится, хотя и пришлось поклясться, что буду есть не больше одного в день.

Глава 21

Ирина

— Интересная реакция, — ошарашенно сказала я, глядя, как он заливается в покатушку. — Я чего-то другого ожидала.

— Извини, Ир. — Димка дотянулся и погладил меня по попе. — Просто…

Тут его снова размотало, аж до всхлипов.

— Может, все-таки объяснишь, что тут такого смешного? — попросила я.

— Ира, мне батя всегда говорил: Дима, не забывай про гондоны. — Он шмыгнул носом и вытер глаза. — Мол, один раз забудешь — и ага, уже отец. И что? Я один-единственный-разъединственный раз забыл. И это… ага. Причем узнаю об этом через двадцать лет. Слушай… ты ведь понимаешь, какой вопрос очень хочется задать, но мне неловко?

— Прекрасно понимаю. А точно ли это твой ребенок. Во-первых, точно. Во-вторых, я хочу, чтобы вы с Никитой сдали тест на ДНК. Чтобы у тебя не было сомнений. И вот что. Это тебя абсолютно ни к чему не обязывает. Я просто хочу, чтобы ты знал. А что через двадцать лет… Ну так была бы возможность, узнал бы еще тогда.

— Ладно. Лучше поздно, чем никогда. — Димка сел, подоткнув подушку под спину. — Ты правильно сделала, что сказала. Но, конечно, это шок. Вот так вот хоба — и узнать, что ты папаша взрослого сына. Никита, говоришь? Ир, извини, но это надо переварить.

— Я понимаю…

Разумеется, я понимала. Ну ладно, пыталась понять. Разумеется, не ждала, что прямо обрадуется. Но этот идиотский хохот выбил из колеи. Хотя как раз был вполне так в его стиле.