Евгения Сафонова – Девять кругов мкАДА (страница 24)
Я гляжу в затылок Пашки: мой друг, мой рыжий якорь, моя единственная точка опоры в сломавшемся мире. Человек, которого я зову соратником – уже без иронии – пять лет, с первого боевого выхода. На наших глазах уходили многие, но мы друг у друга оставались. Уход был про других, не про нас. Мы самонадеянно думали, что мы вечны, что мы будем друг у друга всегда, что даже если мир сойдет с ума, мы прикроем друг другу спину.
Про того, за кем мы бежим, я думала так же.
Я позволила себе опустить клинок, лишь когда последняя ночница истаяла в воздухе с воплем, режущим барабанные перепонки.
– Где ж главная тварь-то, – прошипел Пашка, ведя пальцем по веснушчатому носу, возвращая очки на переносицу.
– Дальше. – Артемий, прикрыв глаза, прислушивался к воздуху. – Рядом.
– Надеюсь. Надоело брести по колено в дерьме. Предпочел бы в случае чего не краснеть перед патологоанатомом за грязные шмотки.
Ночницы не относились к вредоносным духам первых категорий, но в большом количестве они причиняют немало неприятностей. К тому же, как и все слабые духи, обычно они собирались подле действительно сильных призраков.
Артемий указал куда-то в дальний конец коллектора, и мы подчинились немой команде. Я шла замыкающей: Проводника всегда помещали в центре строя, прикрывая с обеих сторон. Артемий… Почему все-таки не Артем? С другой стороны, чего еще ожидать от супругов с фамилией Богородские…
– Канализация, – театрально прошептал Санек, мыском сапог разгребая вонючую воду между склизких стен. Фонари на наших лбах выхватывали темные потеки, расползавшиеся по каменной кладке, как тентакли. – Конечно, он не мог выбрать место поуютнее. Всегда канализация, или кладбище, или заброшка.
– Отходы человечества. Как и все, с чем мы боремся, – пробормотал Пашка. – Слушайте, а вроде где-то здесь рядом Проводника из Второго отряда загасили?..
– Не его загасили, а он загасился, – ответ Санька прозвучал со свойственной ему неподражаемой смесью грусти и брезгливости. – Идиот.
– А, точно. Как его там… Игорь, что ли?
– Ребята говорят, последний год бухал как не в себя…
– Там. Близко. – Наш Проводник замер, глядя в черноту перед нами, и Бойцы моментально затихли. – Я воплощу его.
Артемий привычно сомкнул ладони, пока я скользнула вперед, встав плечом к плечу с соратниками. В коллекторе повисла тишина, нарушаемая лишь хлюпаньем воды, лижущей наши ноги.
Щелчок – Пашка взвел курок своего заговоренного револьвера.
Тьма ожила стремительной тенью, метнувшейся к Проводнику. Вспышка, выстрел, хлопок – и призрак замер, издав переходящий в ультразвук вой. Полыхнули кроваво-алым щели глаз на жутком подобии человеческого лица с размытыми чертами; растянулись в стороны два крыла – сгустки мрака, обретшие материальность.
Черный. Категория один.
Испугаться я не успела. Санек рубанул Черного по голове, чуть не достав до глаз. Рассеченная плоть твари тут же стянулась – все равно что пытаться разрезать молоко, – и соратник едва успел перекатом уйти от хлесткого удара темного крыла.
– По глазам! – кричал сзади Артемий, пока Пашка щурился, целясь.
Еще один выстрел – еще один вопль: одна красная щель потухла. Черный скользнул вперед, но я уже рубила верхним проносным. Киссаки[8] наискось прошло сквозь светящуюся красным цель. Я успела рухнуть в воду спиной назад, прежде чем тварь замерцала изнутри золотым огнем, миг спустя рванувшим наружу взрывной волной. Жар, казалось, достал меня даже под водой.
Когда я вынырнула, кашляя, стены коллектора пылали.
– Саня! – орал кто-то впереди. – Нет!
Застилавшая глаза мерзость стекла, возвращая мне зрение, и я поняла: я успела нырнуть. А Саня, лежавший в воде лицом вниз, с горевшей на спине одеждой, – нет.
Пашка не сел, а рухнул в воду, переворачивая тело, вытаскивая мертвенно-бледную голову из воды к себе на колени:
– Дыши, дурак, дыши!
Я держала клинок наготове, прикрывая своих от потенциально оставшихся врагов, пока Сане делали искусственное дыхание и пытались запустить вставшее сердце. Держала его, пока мы возвращались наверх с грузом, который еще недавно был нашим соратником. Лишь когда машина Управления увезла и закрытый черный мешок, и Пашку, отказывавшегося от него отходить, я обнаружила себя опустившей руки, дрожащей на скамейке неподалеку от открытого люка.
Я даже не попыталась утереть слезы с грязных щек.
– Ты сейчас куда? – услышала я голос Проводника.
– До-домой…
– Я тебе такси вызову. – Я почти не ощутила, как иайто[9] выскользнул из моих пальцев: лишь услышала шипение Проводника, пока он убирал меч в тканевый чехол. – Идем, Василек. Я недалеко живу. Придешь в себя немного, переоденешься.
Сил противиться не было.
Дорогу я не запомнила: только вдруг выплыл из темноты дом – белый, с синими башенками, походящий на дворец среди сиреневых зарослей. Он единственный врезался в память, пробившись сквозь мутную пелену потери.
Я никогда никого не теряла. Я думала, что всегда смогу их защитить.
Я
– Душ, камин – все к твоим услугам, – бросил Артемий, запирая дверь.
Я смутно помню, как стягивала мокрую грязную одежду, как долго мокла под обжигающей, такой приятно чистой водой. Как натягивала на голое тело мужскую рубашку и джинсы, не сваливавшиеся только благодаря ремню с моих брюк. Потом я оказалась усаженной в кресло, с полным бокалом в руках; я выпила все махом, смачивая пустыню в горле, – оказалось, вино. Проводник молча отобрал бокал, вернул его полным, и я выпила снова.
Спустя какое-то время в кончики пальцев пробралось тепло, в глазах прояснилось. Я наконец разглядела и электрокамин, и мягкое кресло с высокой спинкой, и светлую просторную комнату, словно позаимствованную откуда-то из романов Джейн Остин. Хозяин тоже казался откуда-то оттуда: влажные волосы вьются светлыми кольцами, в глазах – почти сарказм.
– Первый раз? – сочувственно произнес он, заставив меня передернуться.
– Как ты можешь…
– Один напарник – это не вся группа. – Он только плечами пожал. – Вас троих взяли взамен моих погибших Бойцов. На одной вылазке всех разом вырезали. С тех пор предпочитаю думать о соратниках как о расходном материале, хоть и приятном в общении.
Артемий был старшим в нашем отряде. Жаль, я никогда не задумывалась, с чем это связано.
– Советую научиться тому же. Короткий срок годности работников – обратная сторона нашей работы. В нашем деле любой может умереть, ты прежде всего. Помни об этом. Если, конечно, для тебя Управление не игрушка, где можно загрузиться с последнего сохранения. Для Сани и Паши, судя по их клоунским перепалкам на заданиях, примерно так оно и было. – Проводник пригубил вина: глаза над бокалом ничего не выражали. При светлых волосах глаза у него были карие, с отливом в зелень. – Наш сегодняшний Черный был еще довольно бестолковым. Тот, который перебил моих предыдущих Бойцов, нападал из темных углов, устранял одного и скрывался.
– А ты-то тогда как выжил?
– Сбежал, – бесхитростно ответил Артемий. – Его уже другой отряд добил.
«Черные» были сокращением от «черных душ». Эту категорию призраков делили на три: души черные, серые и белые. Все они были людьми, ушедшими раньше срока, но последние не причиняли вреда и вообще часто эволюционировали в Хранителей – оставались со своими семьями, например, берегли их от мелких неприятностей. Серыми вроде становились самоубийцы; они были не столь благодушны, творили мелкие пакости, но оставалась возможность поладить с ними полюбовно и умиротворить разговором. А вот черные… Одно прикосновение – остановка сердца.
Едва ли не самые опасные твари из тех, с кем нам приходилось сражаться.
Я следила, как Артемий обводит пальцем край бокала. Зацепилась глазами за красные пятна на кончиках пальцев.
– Не обращай внимания, – сказал Проводник, перехватив мой взгляд. – Обычное дело.
– Все еще не могу понять, с чего бы нашему оружию обжигать Проводников.
– Знаю не больше твоего. Многое в работе Управления нужно принимать за должное. Пальцы сходу не отрезает, и на том спасибо.
– В нашей реальности им сложно что-либо отрезать. Его только близость духа в катану преображает. А так это просто иайто. – Я искоса следила за переливами жидкости цвета венозной крови, лизавшей стенки бокала при движении. – Давно хотела спросить, почему Артемий, а не Артем.
– А почему Василиса, а не Катя?
– Родители любят славянщину.
– Вот и мои. Фамилия обязывает. Хотя это не помешало им отбыть на пэ-эм-жэ в Лондон.
– Почему ты тогда здесь?
– С ними уехала сестра. Сын, стоящий на учете в психушке, им там ни к чему, – веселый голос до дрожи не соответствовал взгляду. – Впрочем, я безобидный псих с явной положительной динамикой. Лечение помогло, галлюцинации прекратились. Иногда меня даже навещают.
– И давно ты… на учете?
– Не очень. Видишь ли, я еще в детстве поверил, что я – нормальный. Просто вижу то, чего не видят другие. Многие рассказывают родителям… боятся того, что им открывается. Я сразу знал, что ничем хорошим это не кончится, и прокололся только в двадцать один год, когда на меня напали.
– Кто напал?
– Мавки. Я от них отбился, как мог, но, к несчастью, при свидетелях. Те скрутили психа, который дрался с пустотой, и вызвали санитаров со смирительной рубашкой. Так я и попался. – Артемий потянулся за телефоном. – Ты вроде высохла немного. Давай я такси вызову.