Евгения Райнеш – Сладкий сон АСМР (страница 5)
– Думаю, он будет рад остаться один на пару недель, – подмигнула Леська. – А отправить меня с тобой надежнее всего. В общем, мы должны придумать коварный план, как бы достать его посильнее. Так, чтобы он не только с удовольствием отправил нас на море, но и выделил сумму остаться нам там подольше…
– Да, – хихикнула Тори. – Таким образом, отдых на море у нас получится быстрее, чем экономия на «Ласточкином» кофе.
Этот совершенно обычный разговор вспоминался сейчас как нечто пророческое. Леська произнесла тогда именно «нырнуть». И еще «поглубже».
Вообще-то Леська иногда, подвыпив, говорила, что она – дочь русалки. Глупость, конечно. Тори была уверена наверняка, что подруга все это сочинила. Побег ее мамы из русальего круга и откуп, который она заплатила, чтобы их оставили в покое. Как в сказке Андерсена – ногами. Русалочке каждый шаг на земле причинял боль. Дина Егоровна вообще не могла ходить.
Скорее всего, она придумала эту сказку, чтобы сгладить для дочери суровую безнадежность реальности. Дина с Вирой и познакомились на каких-то реабилитационных занятиях. Леськина мама страдала той же болезнью, что и Вира, передвигалась в инвалидном кресле.
Но, как бы то ни было, Леська действительно до умопомрачения любила воду. И плавала, и ныряла, как самая настоящая русалка. Бассейн не переносила, говорила, что вода в нем мертвая, хотя ее уже давным-давно обрабатывали не хлоркой, а совершенно нейтральным составом, ничем вообще не пахнущим. А вот в не очень-то чистой речонке, которая питала город, Леська по-настоящему наслаждалась…
Очередной самолет растворился в сером небе. Наверняка там летели и люди со сложной судьбой, и с большими трудностями, но Тори казалось, что абсолютно все пассажиры в нем счастливы. Просто потому, что их проблемы хотя бы на краткое время остались далеко внизу. Они возвышались над суетой.
Нельзя раскисать. Тори обязана выяснить, что случилось с Леськой. Найти любую ниточку, которая могла бы под- сказать направление мыслей подруги. Человек не может просто так взять и исчезнуть. Живой он или мертвый, за ним всегда тянется шлейф взглядов, разговоров, билетов, регистраций. Могла ли Леська, предав их совместную мечту, отправиться одна на море?
Тори, глубоко вздохнув, вернулась в комнату, собираясь (хотя это казалось очень стремным) перерыть все комоды и полки.
Главную улику она нашла в мусорном ведре. В него недавно вставили новый мешок, только шарик смятой бумажки перекатывался на дне. Тори достала его и осторожно развернула. Бумага была старая, обугленная по краям, и без того выцветшие от времени чернила из-за мятости стерлись в некоторых словах.
И все же Тори попыталась прочитать текст. Положила на подоконник, туда, где больше света, ладонью разгладила листок. Почерк круглый, почти детский, слова выписывались старательно.
Это было письмо. Старое письмо, адресованное непонятно кому, но оно дышало таким отчаянием, такой безнадежной тоской, что все это просочилось сквозь время и безвозвратную потертость.
«…уехала… без тебя…»
«…нормально учусь, но какое значение…»
«…никому не сказал, где ты, но почему я должен… не требую, просто прошу…»
«…он сказал, что бросила, но я не верю…»
«…не… звонить, разве не глупо?.. услышать твой голос… сладкая нежность…»
И одно-единственное предложение, которое Тори смогла прочитать полностью:
«Милая, любимая, даже если между нами все кончено, я найду тебя, потому что ничто не кончается, пока мы живы».
Любовное письмо. Тори вздохнула и присела на табурет. Судя по всему, оно не могло быть адресовано Леське. И кто бы писал сейчас рукописные послания? Отправить эсэмэску, и дело с концом. Но Леська явно… Да, этот запах…
Подруга что-то жгла в квартире перед тем, как исчезнуть. И письмо чуть опалено по краям. Наверное, Леська торопилась, не стала дожидаться, пока все сгорит окончательно.
Тори вспомнила, что подруга залезла в коробки, которые остались от ее мамы. Дины Егоровны. Долгое время после маминой смерти Леська не могла к ним прикасаться. Говорила, что больно. Может, сожженное и было тем самым содержимым коробок? Не считая платья и заколки-бабочки, с которыми Леська явно не собиралась расставаться?
Кажется, в ванной запах гари был сильнее. Тори сорвалась с места. Обследовала раковину, опустилась на четвереньки и осторожно прошарила чисто вымытый пол. Точно! Около унитаза от ее движения взметнулось несколько темных больших пылинок. Пепел. Леська просыпала обгоревшие остатки бумаги и не заметила, что не все убрала. Но зачем подруга жгла старые письма и почему не довела дело до победного конца, оставив один листок?
Может, Леська хотела, чтобы Тори его нашла? Или Иван?
Еще из непонятного на кухне среди чашек ей встретился небольшой блокнотик. Старый, потертый. Тори открыла его на первой попавшейся странице:
«Мне явили отрока в короне,
Мальчика с небесными глазами.
На секунду показалось – таю.
Я была не первая – вторая.
Чья-то тень металась по портьерам,
От незнанья истины сгорая,
Но пришел ужасный и великий,
Запретил искать ребенка рая».
Стихи. Написанные явно почерком Дины Егоровны. В последнее время ей становилось говорить все труднее, она писала записки, и Тори хорошо знала ее руку. Но неужели Леськина мама писала еще и стихи? В это сложно было поверить.
Тори вздохнула и вернула находку на место. Старый девичий блокнот не прояснял абсолютно ничего. Просто выпал из той самой коробки, которую подруга наконец-то разобрала через два года после смерти Дины Егоровны.
Глава третья. Нежный шепот, громкий плач
Эсэмэска с номера Леськи пришла поздно ночью. Тори пребывала в глубоком сне, когда мобильный тихо булькнул, забытый в сумочке. Одновременно расстроенная, задумчивая и уставшая, она вечером бросила ее на кухне, так что услышать сигнал в любом бы случае не смогла.
Кстати, удивительно: номер высветился без имени. Сначала Тори и не поняла даже, что это Леськин. Просто цифры вместо привычного «Рыба», как подруга была обозначена в списке контактов.
«Нежная сладость, Заяц, это больно…» Спросонья Тори вглядывалась в текст без всякого понятия, что он может означать. Чушь какая-то, промелькнуло одномоментно в голове, а затем Тори чуть не закричала, срочно вызывая подругу. Но номер был уже недоступен. Опять. Как и несколько дней до этого.
Тори в отчаянье собиралась швырнуть мобильный об стенку, но тут же поняла самое главное: Леська жива. Черт возьми, по крайней мере, она была жива еще в полчетвертого ночи и, очевидно, невредима настолько, что смогла набрать текст. Никто, кроме Леськи, не мог написать такое, пусть и совершенно дебильно-ванильное, но открывающее самую суть отношений между ними. Они называли так друг друга: «Рыба» и «Заяц», две великовозрастные дурынды, и никогда никому под пытками не признались бы о милых, но таких глупых прозвищах.
И Леськины слова «нежная сладость». Те, которыми она выводила Тори из себя накануне исчезновения. Без всякого сомнения.
А это было самое прекрасное, что могло случиться в данных обстоятельствах. Ну, кроме благополучного возвращения Леськи. Но и эсэмэска на безрыбье сойдет.
Переведя дух и отрадовавшись, Тори задумалась, что ей теперь делать с этой информацией. Под наплывом чувств она сначала не заметила резанувшее слово: «Больно…» Тори в который раз пересмотрела короткий текст. Слово «больно» значило, что Леська не в таком уж порядке. Это был сигнал SOS? Просьба о помощи?
В любом случае Тори собралась сделать то, что решила еще вчера. Подать заявление о Леськиной пропаже. Кажется, кроме нее, это никому не нужно. Несмотря на пришедшее от подруги сообщение, тревога не оставила, а только усилилась: с Леськой явно что-то случилось.
Она быстро влезла в джинсы, машинально натянула легкий дождевик поверх футболки и на улице поняла, что это было правильно: холодные капли дождя расплылись на серой плащовке, как только Тори вышла из подъезда. Она растерянно остановилась: а где может быть ближайшее отделение полиции и как вообще подают заявление о пропаже людей?
Опять нырнула в подъезд, чтобы не мочить мобильник под дождем, вбила в поиск. Оказалось, что отделение не так уж и далеко от дома. Остановки две, можно пройтись и пешком, если бы не дождь.
Все равно, пока Тори ждала троллейбус, успела вымокнуть и в серое здание ввалилась мокрая, как цуцик. С дождевика на покрытый грязными разводами пол стекали капли, а кроссовки хлюпали и вносили в чужие следы свою нечистую лепту.
Дежурный полицейский за решетчатой конторкой посмотрел на нее с усталым раздражением. Он был полноват, дышал с отдышкой, громко и тяжело.
«Наверное, поэтому он сидит на приеме заявлений, – подумалось Тори. – Его не берут в засады и погони, от этого он чувствует себя неполноценным и раздражается».
– Моя подруга пропала, – сказала она. – Не появляется ни в своей квартире, ни на работе уже несколько дней. Я не могу с ней связаться.
Дежурный молча смотрел на Тори, словно ожидал от нее чего-то еще.
– Простите, – поперхнулась она словами. – Я не знаю, как… Ну, как заявлять о пропаже человека.
– Совершеннолетняя? – наконец-то спросил дежурный.
– Кто?!
– Ваша подруга?
– Ну, конечно. – Тори совершенно потерялась.
– Вы жили вместе? – Дежурный понял, что она будет стоять у его конторки немым укором до второго пришествия.