Евгения Райнеш – Шальная Крада (страница 57)

Ярынь чуть склонил голову, молча пошел вперед. Он не скрывался, и это уже неплохо. Видимо, по крайней мере, его объяснение вчерашнего события было правдой.

Внизу двое мужчин с большим аппетитом поедали свежие калачи и пшенную кашу, заправленную салом и жареным луком. Видимо, только приехали в Городище — голодные, не просохшие после ночного ливня, сели совсем близко к пышущей жаром печи.

Дарьян устроился в углу — том самом, который облюбовала себе Крада в первый день у Лукьяна. Хорошее место: тебя не видно, а весь зал едальни как на ладони, и даже немного кухня. Мальчишка задумчиво и неслышно барабанил по пустому столу сильными пальцами. В отличие от только что встреченного разодетого Ярыня, Ставрович выглядел просто, но достойно: трехслойный, покрытый светлой поволокой полукафтан, вдоль и поперек простеганный крепкой нитью.

— Добре, — Крада села напротив него. — Нужно что-нибудь заказать, иначе выглядишь подозрительно.

Он вскинул на нее золотистые глаза:

— Что заказать?

— Сбитень клюквенный у них хорош, если есть не хочешь. Я угощаю, — она подмигнула Дарьяну.

Он вспыхнул:

— Я сам тебя угостить могу. Скажи принести этот твой… сбитень!

Крада кликнула Лукьяну. Несколько минут они молчали, Дарьян погрузился в кружку, видимо, до сих пор раздумывал — начать разговор или нет. Он явно на что-то решился, но оставалось последнее мгновение, когда еще не поздно повернуть назад. Только сейчас Крада заметила: под потемневшим золотом глаз залегли тени.

— Тебе явно есть, что сказать, — она решила помочь.

Дарьян не смотрел на девушку. Он закусил губу:

— Это тайна. Отец сказал, что проклянет любого, кто откроет рот при посторонних.

— Вы сами позвали, так какая я теперь посторонняя? Хочешь-не хочешь, а Мокошь сплела наши нити. Поверь, меня эта история тоже не очень радует.

— Яблоко… — вдруг сказал Дарьян. — Тайна — яблоко.

Перед глазами Крады как наяву возник кровавый плод из сна.

— Яблоко?

— Я дал Есее это яблоко, — он вдруг заговорил быстро, долгое время скрытая вина его прорвалась наружу. — Она всегда просила привезти что-то необычное. Потому как у нее все было — платья, безделушки, медовые коврижки. Мы ее баловали, самую маленькую. И каждый раз голову ломали, чем еще порадовать, когда из походов возвращались.

Он вдруг внезапно замолчал.

— И? — спросила Крада. — Я так понимаю, что самое секретное в твоем рассказе это слово «поход»?

Дарьян покраснел, уставившись в опустевшую кружку?

— Там… Ну… Понимаешь, об этом нельзя говорить, но отец торгует со Славией, и всегда эти обозы в Приграничье сопровождал кто-то из нас. Не привлекая чужих. У отца своя небольшая рать, но они в основном, глубью возят. А к Славии — мы.

— Я сразу заметила, что вы хоть и боярычи, а руки — как у ратаев.

Он кивнул:

— Отец нас гоняет на тренище для нашей же пользы. Торговое дело в каком-то смысле опаснее ратайского. Говорят, до войны пути были гораздо безопаснее. Ну, обычные лиходеи бродили, конечно, по дорогам, и нелюдь встречалась иногда. Но не так, как сейчас. Там страшно, в самом деле, страшно: никогда не знаешь, что именно встретится на пути. Часто такое, что никто в яви до сих пор не видел. Я даже стал записывать новых чудищ, но они еще ни разу не повторились.

Крада удивленно подняла бровь:

— Я знаю: в Приграничье что-то творится, но…

— Да, оно страшно, потому что зыбко…

— Так ты оттуда привез яблоко? Из зыбкого мира?

— Отец строго настрого наказал, чтобы мы ничего не брали по пути из Славии в Чертолье. Но… Я был сильнее всех связан с Есеей.

— Потому что — самые младшие, — поняла Крада.

— Да. Мы оба плохо помним маму, вернее, сестра совсем не помнит, а мне было два года, когда она ушла. Мама. У нас с Есеей с детства такая игра: придумывали, какие глаза, волосы, походка. Разговаривали с мамой, будто она еще в яви. Я знаю сейчас, не стоило этого делать, но тогда мы не понимали, что так терзали ее, не давали успокоиться в нави.

— Возможно, вы создали блазень. Я так вызвала свою подругу с той стороны Горынь-моста. Не скажу, что Досада была довольна, но ничего такого не случилось…

— Гнат, когда узнал, сказал иное.

— Гнат?

— Печник, — напомнил Дарьян. — Он нам приносил чудесные игрушки, мастер на все руки. Однажды он увидел, что мы разговариваем с мамой, и сказал: добром это не закончится. Настолько хорошо ее придумали, что это уже получилась не наша мама. Вернее, мы сотворили нечто совершенно иное, так как не помнили ее саму. И наполнили, сказал Гнат, созданный образ детской тоской.

Крада покачала головой.

— Я понял это два года назад. Когда впервые она пришла ко мне во сне. То, что мы считали мамой. Стояла под яблоней, ничего не говорила, только улыбалась ласково. До сих пор помню: у меня тогда во сне сердце зашлось.

— Понимаю, — Крада вдруг вспомнила, как проклятый Ырка звал ее маминым образом.

Неужели и тут какой-то Ырка решил сманить детей? Или кто-то еще, умеющий принимать образы родных людей?

— Там, во сне, я видел каждую мелочь, которую мы с Есеей придумать не могли. Например, лепестки яблоневых цветов, запутавшиеся у нее в волосах. Или розовый отблеск белков глаз. Дети разве могут придумать так тщательно?

— Не знаю, — призналась Крада. — Я никогда не встречалась с таким. Иногда люди не отпускают своих мертвецов…

Она запнулась, потому что решила, что не стоит рассказывать сейчас про батюшку.

— Но не слышала, чтобы они заново придумывали их, — закончила.

Краде никогда в голову бы не пришло измыслить маму. Поэтому в образе Ырки не получилось конкретных деталей. Да там вообще лица не было. Только ощущение безграничной любви и тепла.

— Она махала рукой, и я пошел во сне на ее зов. А когда оказался совсем рядом и хотел взять ее за руку, колючая ветка впилась мне в шею. Я проснулся и…

Дарьян вздохнул.

— Вся подушка была в крови, а у меня на шее зиял глубокий порез. Отец вызвал ведуна, никто не мог понять, как я так сильно поранился во сне. Еще бы немного, сказал ведун, и была бы задета важная моща в шее, и тогда — либо калека на всю жизнь, либо вообще — к Горынь мосту. Рана долго кровоточила…

Подошла Лукьяна, поставила перед ними большую миску с чищеными орехами и сладким черносливом.

— За мой счет угощение, — сказала с понимающей улыбкой.

Крада поняла, что хозяйка узнала Ставровича. Дарьян вскинулся.

— Гость знаменитой на все Городище Крады — мой гость, — успокоила его Лукьяна.

По имени Дарьяна не назвала. Просто — неизвестный гость. Этот жест был только для Крады. Мол, поняла, что за дела здесь обговариваются, не беспокойся.

— Налетай, — кивнула Крада, когда Лукьяна отошла. — Хозяйка не часто такая щедрая.

— Она видела меня, — буркнул расстроенный Дарьян. — Вдруг узнала?

— Откуда ей понять, что ты — сын Ставра? Разве ты по кабакам и виталищам шастаешь? А Лукьяна отсюда редко отлучается, и уж никак не в ваш терем. Все здесь останется, за порог виталища не выйдет. Давай дальше.

Мальчишка немного успокоился.

— Только Гнат понял. Он тогда еще ходил в наш терем, следил, чтобы печка хорошо грела. Когда порез увидел, сразу спросил: не тоскую ли по кому-то? Я и поведал про свой сон. Гнат сказал, что тут теперь очень сильный оберег нужен, ни он, ни один из ведунов такой сделать не могут. Есть, вспомнил он, в Приграничье одна ведьма. Между Вешками и Крылатым у нее небольшая ягушка в чаще, она сильно-то людям не показывается. Вот та ведьма может помочь. Отвадить «гостью». Гнат так и называл «маму», которую мы придумали — «гостья». И когда мы оказались в тех краях…

— Ты пошел искать ягушку ведьмы, — подытожила Крада.

— Точно! Отстал от обоза, когда обратно после торга со Славией возвращались. Мы им — ткани заглубинные, а они нам — посуду тонкую, фарфор называется.

— Видела, — кивнула Крада. — В Капь чего только не привозят…

Он посмотрел на нее сначала с удивлением, потом с пониманием:

— Ну, конечно! Там же боги совсем рядом. Я и не подумал.

— Давай дальше, — поторопила Крада. — Не отвлекайся на описание товаров.

Она вспомнила: в едальню вот-вот спустится Ярка, а ей совсем не хотелось, чтобы подруга увидела ее с Дарьяном. Это была не ее тайна, не Краде и болтать о своей связи со Ставровичем.