Евгения Райнеш – Шальная Крада (страница 56)

Та пожала плечами:

— Больше испугалась от неожиданности. Вор ничего не взял. Видимо, я его тоже напугала.

Из кухни вышла злая Лукьяна.

— Через подпол пришел. И откуда только узнал?

— А зачем вообще у вас этот подпол?

— Отец так построил. Прятаться, на случай, если лиходеи зверствовать начнут. Раньше часто буянили. Извини, на кухне настоящий погром. Котлы перевернуты, все вином залито. Ничего предложить сейчас не могу.

— Да, ладно, я просто узнать зашла, — махнула рукой Крада. — Может, ей помощь нужна.

Она кивнула на подавальщицу.

— Гости помогли, — сказала та. — Сейчас все в порядке.

— Лукьяна, — она поманила хозяйку в сторону, и там тихо спросила. — Что ты знаешь о боярине Ставре?

— Дети у него прекрасные, — тут же ответила Лукьяна. — Про семь богатырей и красавицу дочь все Городище знает. Жена его родами последними померла. А чем он у богов таких детей вымолил…

Крада сразу зацепилась за это «вымолил».

— А что необычного?

— Так никто в младенчестве не помер, — удивилась Лукьяна. — Разве ж такое видано? Трех рожаешь, один остается. Это ж у всех так.

— Я не знала, — удивилась Крада. — Вернее, знала, но…

Но никогда не задумывалась. И в Заставе умирало много младенцев. Крада никого из них не помнила, так как они не успевали заявить о себе, а часто и вовсе уходили по Горынь-мосту безымянными. Надо же…

— За тобой сегодня посылали, — хозяйка внимательно посмотрела на нее. — Я догадываюсь, зачем. Ты хочешь меня спросить о дочке Ставра?

Крада кивнула.

— Разное говорят. Такое долго не утаишь: если девка перестала на людях появляться, а в терем ведуны зачастили. И на виду они были, Ставровичи. Ткани из-за глуби возили. Самые лучшие полотна в Городище из дома Ставра. Говорят, даже торговцы из Славии с ними негласно дела ведут, по тайным тропам через приграничье тюки с тканями перевозят.

— Может, кто проклял? Обиделся или позавидовал?

— Ставр торги честно ведет, в обмане не был замечен. Завистники есть, конечно, они всегда там, где счастливая доля. Даже на маленькую удачу найдутся, а уж на такое-то благоденствие… Только ведуны бы проклятие сразу заметили. Его разве скроешь от опытного глаза?

— Не скроешь, — согласилась Крада.

— Пойду я, — сказала Лукьяна. — Видишь, что творится? Люди приходят, а у меня весь ужин на полу.

Крада поднялась в мансарду, ругаясь про себя на Ярку и Ярыня, которые из своего свидания устроили в виталище такой переполох.

Ярка бросилась к порогу, как только открылась дверь.

— Ну, что там?

— Ты о чем? — Крада сняла берендееву епанечку, повесила на крюк у входа.

Хорошая печь у Лукьяны. Жар держит даже до мансарды.

— Что тебе Ярынь сказал? Жениться будет?

— Сказал, что ты — дура, — Крада забралась с ногами на кровать, довольно сощурилась от мягкости и тепла.

Ливень косо стучал в окно, где-то вдалеке завывал поднявшийся ветер. Ярка устроилась в ногах.

— Ну, дура — это не страшно, — вздохнула. — Для жены ум — заделье не обязательное. Но что за недоля у меня! А так все подготовила. На разговор позвала, думала, в притворный обморок упаду. Он подхватит, понесет… Специально же вне избы придумала, чтобы деваться некуда было — только подхватить и понести. А он кинулся за вином вместо обнять… А ты, кстати, откуда его знаешь?

— Ярка… — покачала головой Крада. — Чего же ты такая бестолковая? Мы с этим ерпылем встречались пару раз. И всегда он вел себя очень странно. Даже как-то… недостойно что ли… Ты вообще знаешь, кто он, чем занимается?

Ярка пожала плечами:

— Знаю, что он не беден и красив. Этого для меня достаточно. А еще — смелый и сильный. Когда я про «стопочников» лиходеев обмолвилась, он ничего сначала не сказал, а через несколько дней вернул кошель, который они у меня забрали. И монеты. Даже больше, чем было. И все это молча. Понимаешь? Мужик, который молчит, но делает — это же просто находка. Тебе не кажется, что в таком случае не обязательно знать, чем на жизнь промышляет? Разве нет?

— Нет. Не так. А вдруг он такой же лиходей?

— Да ну… — скривилась Ярка. — Ты этих-то видела? Он совсем другой. Кстати, я ж тебе подарок купила! Ну, раз монеты-то вернула. И Лукьяне за следующий месяц заплатила!

Девушка вскочила, вытащила из-под лавки небольшую шкатулочку. Хорошенькую — маленькую, но на настоящем замочке, и резьбы по стенкам — тоненькая-тоненькая. Будто не деревянная, а из нитей связанная.

— Держи, Крада, за всю твою заботу, когда ты меня, дурищу все потерявшую, приютила.

— Красивая, — Крада взяла шкатулочку, повертела в ладонях, пощелкала замочком. — А ты, дурища, разговор-то не меняй. Когда с Ярынем закрутилось?

— Так с первого взгляда же понравился.

Ярка возбужденно заерзала на кровати, поднимая мягкую перинную волну.

— Тебя не бывало целыми днями, вспомни, мы почти и не виделись. Чего мне тут сидеть как в темнице? Я выследила, что он на втором ярусе в нашем виталище гостит. Стала немного… следить. Однажды увидела, как он поймал на лету голубя и сожрал прямо живьем. Подумала, что он к свите Упырьего князя имеет отношение. Или даже — сам. Но я уже говорила — он красивый и не бедный. А голубь не человек, подумаешь, голубя съел. Что за разница, если мы тоже птицу едим, только одно другое — не сырую. Если он Упырий князь, но такой вот, а не как мамка рассказывала, так и что? Я сама все узнать решила. И выяснилось: не упырь он вовсе.

— А про то, что умрун? — вспомнила Крада. — Это он сам тебе сказал?

— Ну… — неуверенно протянула Ярка, и стало понятно: не сам. — Я спросила, а он промолчал. Значит, подтвердил.

Крада вздохнула:

— Тебя ничто не остановит?

— Ничто,— подтвердила Ярка. — Ну, вот я и стала тогда ему время от времени попадаться на глаза, что познакомиться поближе и все выяснить.

— Устроила охоту…

Обижаться на смешную целеустремленную Ярку больше не было никакой возможности. Крада сдалась полностью и окончательно под хватким и одновременно невинным очарованием подруги.

— Ну, вроде того, — потупилась «охотница». — У меня, знаешь ли, выбор небольшой. В деревне — кривые да косые, еще и беднота голимая. А в Городище искать — так здесь своих девок хватает. Они довольно хваткие да скорые на расправу…

— Ты и это уже знаешь?

— Случалось… — Ярка, очевидно, что-то вспоминая, потерла бок. — А здесь — такой образец пропадает, прямо под носом! Ну, я однажды и…

Крада наклонилась ближе, чтобы не упустить ни детали.

В этот вечер засиделись за полночь, как в первый день встречи. Шумел ливень, блестя в окне тонкими серебристыми нитями в лунном свете, снизу доносились приглушенные голоса — в такую погоду даже прижимистые любители заночевать в чистом поле, вынуждены собираться в виталищах и кабаках. Погреться, выпить хмельного и почувствовать рядом живое человеческое тепло.

Шептаться под шум яростно прорвавшего небо осеннего ливня было уютно. Сверкающая ломким серебром ночь преобразила явь. Привычная горница вдруг стала загадочной: кровать обратилась плывущим по неведомой глуби плотом, затертый стол маячил дальним островом, медный умывальник отсвечивал второй луной — чужой, ржавой.

Утром, конечно, все вернулось на свои места. В окно неожиданно ярко било солнце: далекий ветер наконец-то добрался до Городища, повалил по пути несколько старых трухлявых деревьев и прогнал тучи.

Крада опять проснулась от стука в дверь, будто вчерашний день начался заново. Только на этот раз явился не посланник Белотура, а черноволосая подавальщица с замотанной головой.

— Тебя внизу боярич спрашивает…

— Какой? — Крада с трудом разлепляла глаза, с завистью поглядывая на Ярку, безмятежно посапывающую на лавке.

— Такой… В сапожках… И очи — золотые, — подавальщица от восторга закатила глаза.

— Дарьян! — сон как рукой сняло. — Скажи, сейчас буду!

Крада судорожно натягивала верхнее платье, прыгая на одной ноге, втискивала вторую в сапог. Кое-как уложила растрепанные волосы в косы, бегом помчалась вниз. Только бы мальчишка не передумал!

На лестнице столкнулась с Ярынем, безукоризненно наряженным в бархатную охабень на петлицах. Фиолетовый кафтан, расшитый золотыми нитями, очень шел к его острому, тонкому лицу. Длинные рукава залихватски закинуты за спину, высокий воротник, украшенный каменьями, подчеркивает благородные скулы. Крада на мгновение поняла неистовое желание Ярки получить этот прекрасный «образец».

Но батюшка бы непременно одернул: «Платье беленько, да совесть тяжеленька».