Евгения Райнеш – Шальная Крада (страница 59)
— Чьи искры, дедушко? — вскинула глаза Крада.
— Древних… Вся наша явь из Древних построена. Каждая травинка, любой камешек. А ты кто, милая? — он словно проснулся, встряхнулся, недоуменно посмотрел на Краду, чуть наклонив голову.
— Мне про то, как вас найти, Лукьяна, хозяйка виталища, объяснила. Она сказала, что мастера Гната любой знает. Все уважающие себя семьи Городища у вас печи заказывают.
— Раньше заказывали, да, — он вытянул мелко трясущиеся руки в пигментных пятнах. — Зря ты искала меня, девонька. Не кладет больше печи Гнат.
— Вообще-то, — решила сразу приступить к главному Крада. — Меня к вам прислал Дарьян Ставрович. Он мне ВСЕ рассказал. Крада я, из Заставы при Капи.
— Вот как… — глубокомысленно протянул Гнат.
Краде показалось: сейчас он что-нибудь обязательно скажет про весту, и она даже вжала голову в плечи, настолько надоели эти любопытные взгляды и расспросы.
Но мастер Гнат ничего такого не сказал.
— Беда у Ставровичей, — вздохнул он. — Ненасытная Харя присосалась к Есеюшке. Девчоночка застряла между явью и навью, а эта нелюдь из нее соки сосет.
— Ведьма?
— Нет, — покачал он головой. — Риту я давно знаю, она тут не при чем. Ведьмочка взбаломашенная, чудеса всякие надумывает, сотворением непотребных тварей занимается. Но только людям она ни за что вредить не будет, даже помогает, когда кто попросит. Эта Харя беспокойная, застряла между явью и навью, там таких много. Ждут только, когда кто позовет, чтобы вырваться. Яблочко, думаю, Рита вырастила, только никого погубить не хотела. Для каких-то…
Он пожевал губы, вспоминая.
— Для… испыток. Так, кажется, она свои занятия называла. Ей морозные яблоки нужны для облегчения страданий всяких зверушек. А Харя ее подставила, признаться, ловко у нее вышло.
— Неужели никакого выхода нет?
— Если Рита морозное яблоко создала, она и как обратно поворотить знать должна. Дарьян хотел ведьму искать, но я запретил. Харя-то и у него на плечах сидит, морочит. Только хуже бы сделал.
— А если я у ведьмы спрошу? — зачем Крада сейчас вот вызвалась, она и сама сказать не могла.
Одно дело — попытаться разбудить спящую девочку в тереме, а совершенно другое — плестись по зимнему лесу в поисках какой-то незнакомой и, очевидно, совсем не простой ведьмы.
— А ты точно решила? — прищурив глаза, внимательно посмотрел на Краду Гнат.
Старый-то старый, а видит и замечает лучше любого юнца.
— Не так чтобы, — не стала лгать девушка. — Только, думаю, выхода нет. Мне Есею очень жалко.
— Тогда слушай, — сказал Гнат. — Правда, я давно в тех краях не был, возможно, что-то забыл. Идти нужно не через главные ворота, а с окраины. Там неплотная доска в тыне, от нее прямо тропка в лес идет. Я дам кое-что, путь не потерять.
— Клубком меня сделаете? — Крада вспомнила, как тянула ее невидимая нить в Большую Лосиху, и вздрогнула.
Не хотелось бы…
— Нет, — он насмешливо прищурился. — А что — бывала уже?
— Приходилось…
Гнат со старческим кряхтением поднялся, придерживаясь за плечо девушки.
— Подожди минутку…
Из глубины избы вдруг раздался знакомый, режущий уши звук гуслы. Мастер поморщился:
— Брат мой опять в мусику пытается. Соседи уже несколько раз приходили жаловаться.
— А вашего брата случайно не Никтором зовут? — поинтересовалась Крада.
— Он самый. Знакома, да? — Гнат покачал головой. — Он недавно явился. Мы по молодости уходили с ним из Городища по разным сторонам правду яви искать. Любопытные были, резвые. Только я вернулся, когда понял, что истина не во внешнем мире, а в человеке самом. Как суть щура, в любой пылинке обитающая, так и человек — плоть от древних, из них же выросшая. В себе искру истины искать нужно. Мир един, связка между всеми сущими — крепка и вечна. Я понял, а вот Никтор — нет. Уходил цветущим молодым юношей, странствовал где-то много-много лет. А пришел — безумный, слепой, дряхлый. Ну, я тоже уже не жеребец, так ведь и старше его на восемь лет. А кажется, что я младший. Наверное, много горя он видел. С гуслой этой своей не расстается, утешение в ней ищет. Только и мне, и соседям одно беспокойство. Каждый день до зубной боли гусла ноет. Жить невмоготу.
— Я твоего брата у Лукьяны видела, — сказала Крада. — Жалко его…
— Жалко, — кивнул Гнат. — А что делать?
Он крикнул в приоткрытую дверь:
— Никтор, оставь в покое свою гуслу. У нас гости.
— Кто там? — донесся тихий голос.
Точно тот самый Никтор. Впрочем, Крада это поняла, как только услышала противный звук. Второго подобного наверняка во всем белом свете не сыщешь. В Городище, по крайней мере, точно.
— Девушка, — ответил Гнат. — Я ей кое-что должен.
Крада посмотрела на него с изумлением. Что он ей должен-то?
— А как же? — мастер понял ее немой вопрос. — Ты ж беду взялась отвести, ту, которую я обязан был одолеть, да по дряхлости не смог.
Он вернулся почти сразу, принес обрывок потрепанной хартии. За Гнатом вышел, устремив невидящие глаза вдаль, и Никтор. Встал, одной рукой опираясь о косяк, другой бережно прижимал к себе драгоценную гуслу. Наверное, он и спал с ней в обнимку.
— Ты пришла? — с удовольствием и надеждой произнес гусляр.
— Она ко мне пришла, — перебил его мастер. — Ты-то кому здесь нужен? Вот смотри, девонька, это карта. Я сам ее когда-то рисовал.
— Ко мне, ко мне, — пробубнил гусляр. — Так ведь, Крада? Как договаривались: две седмицы минуло, синее полнолуние настает. Пришла, как и обещала, славная девочка.
Крада смотрела в потрепанные линии, выведенные когда-то твердой рукой.
Видна и дорожка, и овраги, и густая чаща, скрывающая ягушку. Изба ведьмы Риты нарисована очень искусно. Залюбуешься даже через потрепанные ворсинки старой хартии.
— Когда же ты эту карту мастерил, дедушко? — Крада покачала головой. — Она прекрасная, но сколько времени прошло? Неужели ничего не изменилось?
Никтор скривил безгубый провалившийся рот:
— Отправляешь ее из Городища? Зачем ты растрачиваешь бесценную весту на такие пустяки?
— Это не пустяки, — огрызнулся Гнат, и обратился опять к Краде. — Может что-то и изменилось, ты, девонька, будь осторожнее. Основное направление-то правильное. Заодно на мою карту и изменения внесешь. Она еще многим послужит. Я ее для всех городнищенских торговцев перерисовывал, тех, что по тверди, не по глуби, свои обозы направляли.
— Прекращай ей голову дурить, — опять вмешался Никтор. — Крада, давай-ка к берегу глуби прогуляемся, я тебе кое-что поинтереснее покажу.
— Может, потом, дедушко? — Краде стало жалко старика.
— Потом поздно будет, — загадочно буркнул гусляр. — Да и луна сейчас восходящая.
Он оттопырил губу, обращаясь, очевидно, к брату:
— Она может услышать эту мусику.
— Сходи ты с ним, — вздохнул Гнат. — Он совсем оглашенным стал. Будь добра. А то он мне после проходу не даст, своим брюзжанием в могилу сведет.
— Схожу, — печально согласилась Крада, осторожно сворачивая хартию и пряча ее за пазуху. — Вечер у меня свободный. Только мне скоро вернуться нужно. В дорогу собраться, думаю, с утра и пойду. Путь-то не короткий…
— Да уж, — вдруг до слез жалобным голосом произнес Никтор. — Уважь старика. Своди меня на берег глуби. Послушай. Глядишь, в последний вечер-то…
Этот день уже клонился к закату, а следующий для Крады терялся в тумане неизвестности. Она пыталась поддерживать слепого старика, но он досадливо отмахивался своей крючковатой палкой, которой так наловчился, кажется, по одному только стуку определять, что таит в себе следующий шаг.
Сначала они пробирались между домами в зарослях пожухлых, подмерзших и перепутанных между собой сорных трав. Затем послышался шум перекатывающейся в самой себе глуби, а потом вдруг и сразу открылась глазу серо-изумрудная бездна, лениво отражающая последний всплеск солнца. Берег, уходящий грязно-песочной полоской в две стороны от лазурной серости, казался слишком пустынным.
Крада уже знала, что там, где улица торжища шумно стекает вниз, вдоль длинной полосы берега стоят прекрасные ладьи-струги, и великое множество их — и огромных для дальних странствий солидных торговцев, и поменьше — вертких и быстрых для искателей приключений. Когда они с Яркой бегали посмотреть на глубь — и одна, и вторая впервые — там было очень шумно, оживленно и интересно.
Здесь же стояла почти мертвая тишина. Холодная и равнодушная.
Крада остановилась, оглядываясь на оставшиеся позади редкие рыбачьи хижины, во дворах которых ветер рвал просоленные сети. Они тяжело вздымались, словно потрепанные, дырявые крылья потасканных жизнью, но когда-то боевых птиц. Редкие ветхие лодочки у берега, печально тыкались носами в темнеющую воду, как козы, привязанные на веревки за колышки.
Ноги вязли во влажном крупном песке, у самой кромки воды блестели круглые булыжники, которые облизывала ледяная глубь.
Старик по песку шел на удивление легко, услышав рокот волн, он на глазах преобразился, оживился. Втягивал дрожащими ноздрями соленый ветер, как охотничья собака, почуявшая добычу. Жадно и предвкушая что-то.