Евгения Райнеш – Шальная Крада (страница 38)

Только горячие руки, блестящие глаза и наливающиеся пьяным соком губы. Медовуха бродила по жилам, взрывала вены самыми потаенными желаниями. Теми, о которых Крада и сама не подозревала, что они у нее вообще могут быть. Как весенний сок наполняет с первым теплом веточку, гонит в набухание почки, расталкивает свежими листочками сухую кору, так и медовуха отогревала скованные ледяными правилами вены, гнала по ним пламенную живу, уже не отпирая, а взламывая самые дальние уголки ее души, очищая и придавая всему истинное значение.

Она кружилась в этом водовороте новых смыслов, ощущений и желаний, и весь мир кружился в ней, с ней и вокруг нее. И горячие руки прекрасного и дерзкого змеева помощника несли ее в потоке, не давая остановиться.

— Лынь, — засмеялась она, — тише, я сейчас упаду.

И в самом деле, ноги, только что легкие и летящие, почти невесомые, вдруг налились гирями, словно несущая их медовуха разом загустела и ринулась вниз. Ноги встали каменными столбами, а голова все летела куда-то, не желая прекращать это безумное кружение.

— Не дам! Никогда не дам тебе упасть…

Он, в самом деле, подхватил ее и куда-то понес. Все вокруг покачивалось, руки были уже не обжигающими, а мягкими и теплыми. Уютное качание взрезали белые от бешенства глаза Волега.

— Танцуй со своей Лапкой, — мстительно сказала ему Крада.

И уже совсем полетела куда-то…

Ее воспоминания о прошедшей ночи были в лучшем случае туманны. Голова трещала после берендеевской медовухи. Что-то они в нее явно еще примешивают, если бы была чистая, как слеза, затылок бы так не ломило. Крада с трудом разлепила веки и тут же вспомнила все: берендеевские Осенины, кубок с медовухой (один ли?), блестящие безумием глаза Лыня… Лынь!

Вокруг похрапывали вперемешку на шкурах берендеи — женщины, мужчины и дети — все на полу. Лыня не было. Крада нашла спящего чуть поодаль Волега. Над ним в странном изгибе склонилась какая-то фигура. Тот, кто стоял на коленях перед спутником Крады, никак не мог быть одним из огромных, плечистых берендеев. Но он все равно был смутно знаком…

— Лынь⁈ — Крада приподнялась на локте, всматриваясь в бледное марево от тускло коптящей лучины.

И тут же поняла — нет, не он. Лынь не мог издавать такие звуки, похожие на громкое чавканье и причмокивание. Услышав ее шепот, тень метнулась к выходу из берлоги. Крада вскочила, перепрыгивая через тела, на ходу успев удивиться: почему Волег не проснулся, когда почти у самого его лица кто-то так громко хлюпал горлом и шлепал губами.

И еще совсем немного удивилась, почему она одна бежит за неизвестным в темный зев входных дверей и даже не думает кричать, чтобы разбудить беров.

Снаружи обдало прохладным осенним воздухом. Пока все спали, прошел хмурый дождь. Убегающий уходил крупными прыжками, разбрызгивая воду из свежих луж, в темноте Краде казалось, что ноги и руки у него — одной длины, невероятно гибкие, и бежит он на всех четырех конечностях, едва отталкиваясь ими разом от земли.

— Стой! — тихо прошипела ему вслед, впрочем, не останавливаясь. — У берендеев тут везде капканы, безумный.

Если это было животное, то невероятно умное, а если человек — то довольно расчётливый, имеющий вовремя принять и понять информацию.

В любом случае, это ОНО остановилось. А когда обернулось, знакомо и быстро облизывая кончиком острого языка тонкие губы, то Крада узнала в тикавшем… Ярыня, темного боярина.

— Иди ж, — только и произнесла она.

Но сразу исправилась:

— Добре ли, боярин Ярынь?

— Добре, Крада, добре, — пробурчал старый знакомый.

— Да как же ты тут…

— А разве только тебе дозволено плясать на попойке берендеев?

Он так осклабился, что Крада сразу поняла: он был тут весь вечер. Видел ее пляски.

— Так тебя тоже пригласили?

Она опустилась на огромное бревно у берлоги, заменявшее берендеям лавочку. Ярынь подошел ближе, сел рядом. Не сказать, чтобы запыхался, но ноги вытянул с удовольствием. Нескладные длинные тощие ноги.

Вокруг берлоги уныло дремали следы вчерашнего праздника. С фонариков капала вода, в густой траве мокли брошенные кубки, из которых дождь вымыл сладкий запах медовухи.

— А бежал чего? — поежилась Крада.

Только сейчас она начала чувствовать неприятный озноб.

— Да не признал. Испугался.

«Врет», — сразу решила Крада. Все он признал.

— А Волег?

— А что — Волег? И кто это?

— Тот, кого мы из ямы вытащили, а теперь ты около него…

— Не знаю никакого Волега, — ворчливо отозвался Ярынь. — Это ты опять ко мне прицепилась. И чего постоянно на моем пути появляешься?

Крада обиделась.

— И не думала даже. Делать мне нечего — за тобой ходить. Ты вообще-то — кто? Откуда взялся?

— Крада! — раздался хрипловатый низкий голос.

Она обернулась:

— Ой добре, дядя Бер. А это…

Ярыня уже не было. Куда он мог раствориться? Одного человека знала Крада, который так все время поступает: Лынь. Такой же мерцающий: то возникнет, то пропадет.

— Вот только что здесь был… А ты его знаешь?

— Добре, Крада. Ты это про кого?

Она опять беспомощно оглянулась:

— Вроде, человек здесь был. Такой черный, очень худой. Языком все время щеки трогает.

Бер покачал головой:

— Из человеков только вы трое на Осенинах. Может тебе приснилось?

— Да как же так? — расстроилась Крада.

— Всякое бывает, когда сезон поворачивается. А я пошел тебя будить, а ты уже… Не спится? Осень, да?

Утро и в самом деле наступало холодное и хмурое, низкие тучи распластались почти на верхушках деревьев.

— Вот, — Бер накинул на Краду епанечку, грубо выделанную из жесткой шкуры, тем не менее очень теплую.

Наверное, из волчьей.

— Идти нам не так далеко, но все-таки?

Крада сонно сощурила глаза.

— А⁈ Что⁈

— К Безымянной Матери пойдем, — пояснил Бер. — С вечера же договорились.

— Ты сказал, что она пропала, — испугалась Крада.

— Никто и ничто не пропадает, пока кто-то помнит, — ответил Бер. — В этом и смысл.

Они шли молча и довольно долго, пока не достигли оврага с обрывистыми, окаменевшими склонами. Лес обходил это место стороной, и, наверное, с высоты птичьего полета оно виднелось мрачным пятном, четко охраняющим границы от зелени. Над оврагом собрались темные тучи.

Это вовсе не было похоже на Капь — торжественную и величественную, просто какая-то мрачная пещера в скале. Вокруг входа тесно стояли крупные темные камни, между ними маленькая Крада смогла проскользнуть, а Беру пришлось применять силу. Он с трудом, напрягая бугры на плечах и вены на лбу, чуть откатил камень, чтобы можно было пройти. Крада подумала, что сюда вход есть только детям и совсем юным девкам или, наоборот, таким богатырям, как Бер. Наверняка, специально так задумано.

Внутри пещеры в самом центре лежал еще один гладкий черный валун, вокруг которого было разложено семь остывших костровищ. Небольшой сквозняк гонял пепел и золу по земляному полу.

Когда глаза наконец привыкли к полусумраку пещеры, Крада увидела на камне почти стершиеся линии. Время съело большую их часть, но девушка все равно разглядела выбитый лик. Даже через века разрушений ощущалось, что овал лица — нежный, женский, а скорее — девичий.

Бер скинул с себя охапку валежника, равномерно распределил дрова по чернеющим пятнам. Что-то бормоча под нос, поджог их все по очереди. Когда семь маленьких огней взметнулись над холодной твердью, и тени заплясали по поверхности валуна, Бер повернулся к Краде и сказал:

— Берендеи, в отличие от людей не забывают ничего. И никого.

— Это капище Безымянной Матери? Но почему оно такое…