Евгения Райнеш – Шальная Крада (страница 39)
— Бедное? Нет, оно просто заброшено. Люди, которые почитали богиню, скрылись в нави, а новые поколения не желают ее знать, с тех пор, как она ушла, о ней перестали говорить. С глаз долой — из сердца вон. Только берендеи приходят сюда. Поддерживают огонь, в надежде, что наши жертвы выведут Матерь из мрака неизвестности, в котором она заблудилась.
— И вокруг ни одной селитьбы, — заметила Крада.
— Здесь было довольно шумно, — усмехнулся Бер. — Мы скрывались от людей в дальней чаще, пришли сюда только, когда все опустело.
— Но сейчас…
Бер достал небольшой нож, что всегда носил на поясе, лезвие прошло по его заросшей густым черным волосом руке чуть выше запястья, кровь сначала напитала шерсть, затем закапала, а потом и побежала тонкой струйкой на камень.
Тени вскинулись, языки огня выросли, жадно потянулись к требе, кровь на камне вспенилась, зашипела. Из его глубины раздался глубокий, далекий вздох. Он пронесся по пещере, отозвался в Краде тянущей, выворачивающей душу тоской. Она сама была еще совсем недавно ходячей требой и подносила торжественным идолам Капи, и доморощенным чурам селитьб — в каждой устанавливали свое требище — но такого не испытывала ни разу.
Забытая богиня была жива, но томилась где-то, не имея выхода. Беспросветная, нечеловеческая тоска. А затем — уже знакомая тревожная радость, ласка, тепло материнских объятий. Все словно пропало: и бормочущий древние слова на непонятном языке Бер, и мрачные своды пещеры, и кипящая кровь на камне, пожираемая огнем. Крада опускалась в мягкую нежность, обволакивалась потусторонним туманом, изо всех сил пыталась понять сквозь гул молящих голосов, уже давно ушедших в навь, самое важное, что пыталась донести пропавшая богиня из мира четырех черных солнц. Из того, что дальше и непостижимей нави. Из того, которому не дано имя, так как никто никогда его не произносит. Разве можно понять, что шепчут тебе сквозь несколько миров из места, которого нет?
Крада не могла. Даже скорчившись от чужой боли под пронзительным умоляющим взглядом, не понимала.
У Безымянной Матери не хватало сил. Шепот становился все тише, пока совсем не исчез. Черная кровь остывала на камне. Тело покалывало от долгой неподвижности, душу разрывало противоречием между безнадежной тоской и возрождающейся надеждой.
— Пусть все знают: берендеи перед богами ни в чем не виноваты, — сказал Бер.
В его голосе тоже чувствовалась опустошенность.
Уходя, Крада обернулась. Настоящая Капь Безымянной Матери спрятана за мороком черного зева пещеры, и она, истинная, закрыта воротами, запечатанными навек. Словно Горынь-мост, пропускающий только в одну сторону. И дорогу в яви не найдешь. Она где-то там, глубоко в душе.
Глава пятнадцатая
Где нужен волчий рот, а где и лисий хвост
После ночного ливня лес отсырел, лохматые ветви сосен, набухшие влагой, понуро опали. От сбитых наземь листьев, пропитавшихся дождем, тянуло прелым. Холодные капли градом сыпались сверху на епанечку, умудрялись как-то проникнуть за шиворот, жесткая шкура почти не спасала.
Они молчали всю дорогу, наполненные нездешней печалью. Крада думала о Бере, как ему, наверное, тяжело кормить пропавшую богиню, раз за разом погружаться в эту дикую нечеловеческую тоску.
— Ты… Это… — произнес Бер, словно только что вспомнив, когда они уже подходили к берлоге. — Там твои… С кем пришла… Они повздорили, так я их немного поучил. Не обессудь.
— Повздорили?
Наполненная таинством Крада с трудом возвращалась в явь:
— Кто?
Впрочем, ответ нашелся быстро. На бревне около берлоги сидел сияющий Лынь, грыз круглое красное яблоко. Его довольный вид совсем не сочетался с огромным фингалом, почти закрывшим правый глаз. Осталась только щелочка, отчего лицо змеева помощника напоминало морду волота Перетопа.
— Это тебя кто? — вскрикнула Крада, и тут же со значением посмотрела на Бера.
— Упал, — быстро сказал Лынь, но Бер покачал головой:
— Это его тот, другой, хмурый уделал. Из-за тебя, девка, вчера и подрались.
— Чего⁈ — Крада открыла рот от изумления.
— Эх ты… Тот, который Волег, решил, что этот вот…
Бер кивнул на Лыня:
— Чего похабного удумал.
— Мои мысли были чисты, как горный родник, — заверил Лынь.
— Чисты… — хмыкнул берендей. — Я ж с тебя тоже глаз не спускал. Если бы второй не подоспел, сам бы проучил. Принеси требу богам, что не случилось, заплывшим глазом не отделался бы.
— Дядя Бер, — не поняла Крада. — Да чего со мной Лынь-то такого сотворить мог?
— Эх, — берендей пробуровил ее своими маленькими глазками словно насквозь:
— На тебе же наручь весты все девичество была? — он посмотрел на ее запястье, кивнул, но сразу же нахмурился, когда разглядел, что браслет вовсе не тот.
— Ну да, как первые крови пошли, так и надела, — не поняла Крада. — Только забрали, когда… Ну… Того…
— Наручь от тебя парней и гоняла, — деловито пояснил Бер. — Да и не подходил никто, потому как знал — шибанет.
— Кто?
— Не кто, а что — наручь. Эх, тяжело тебе теперь придется. Ты ж никакой жизни не обучена. Вот это, что сейчас на руке — откуда?
— Подарок, — быстро влез Лынь.
— Чей? Твой что ли?
Лынь покачал головой:
— Не совсем. Но клянусь, наручь ничего плохого, кроме хорошего, ей не сделает. Я знаю эту вещь. Она чистая.
— Ты клянешься… — с недоверием покосился на него Бер. — Что наручь со змеевым телом — чистая?
— Так потому и чистая, что со змеевым…
— Тьфу ты, — сплюнул берендей с досадой. С тобой, краснобаем, говорить… В общем, Крада, я твоим спутникам обоим по мягкому месту всыпал и в разные углы развел.
— А что… со вторым? — растерянно спросила Крада и тут же устремилась в пещеру искать Волега.
Но он уже шел навстречу. Разбитая губа вывернулась на половину физиономии, отчего вечно хмурое лицо Волега выглядело довольно забавным.
— Вот он, красавчик, — подтвердил дядя Бер, и Крада, как бы ей не было и жалко парней, и неудобно за драку в гостях, прыснула.
Волег метнул в нее злобный взгляд, а Лынь рассмеялся следом. Кажется, змееву помощнику не привыкать быть битым.
Солнце, словно чувствуя себя виноватым за наступающие холода, несколько раз показывалось из-за туч и тут же пряталось обратно. Так же совсем не грело ледяное молчание, воцарившееся между спутниками Крады.
Бер предлагал остаться на зиму или хотя бы на несколько дней в берлоге — переждать дождь, и Крада с удовольствием бы погостила у берендеев хоть до весны, но и Лынь, и Волег почему-то настойчиво тянули ее в дорогу. Причем немедленно. Она даже плюнула бы на них, в Городище Краде идти не очень хотелось, но раз имела глупость пообещать, что доведет Волега до места, пришлось держать слово.
Какого шиша эти двое устроили разборки в гостях у берендеев, она так до конца и не поняла. По словам Бера выходило, что Лынь унес ее, уже спящую, в берлогу, чтобы не свалилась прямо на поляне среди пирующих, а Волег понял его как-то не так. Про последнего Крада уже знала, вспоминая побитого домника: пригранец сначала бьет, а потом только разбирается.
В общем, это презрительное ледяное молчание, зависшее между ними, очень портило Краде жизнь, и она потихоньку принялась подначивать то одного, то другого.
— Вы там, на границе, близко со Славией живете, — дразнилась Крада. — Поэтому у вас все не по любви, а по правилам. Туда не ходи, сюда не ходи, люби, кого прикажут. Потому что ваше око за всеми подсматривает, а кто ослушается — наказывает.
— А ты откуда это знаешь? — искренне удивился Лынь.
— Так рассказывают же. Во время войны люди перемешались. Кто хотел свободы, к нам утек, а кто хотел железного порядка — по ту сторону границы остался.
— Да что вы хоть про границу, хоть про Славию знаете?
Волегу тяжело было говорить с разбитой губой, хотя сердобольные берендейки и намазали ее чем-то приятно-пахучим. Отек быстро сошел, но трещина, сочившаяся от каждого движения губ, осталась. Тем не менее он не мог промолчать, когда его явно и специально задевали. В сердцах Волег подпнул какой-то камешек. Тот полетел далеко, скрылся из глаз в поникшей темной траве:
— Болтают они тут, сами не понимают чего.
— А то и болтаем, — Крада не унималась. — В Славии без любви живут, какая любовь под вечным надзором?
Она наступила в лужу, поднимая фонтан мелких брызг. Лынь брезгливо притопнул, смахивая капли со светлых сапожек.
— Веста, — нравоучительно деланным голосом произнес он, — ты-то что о любви знаешь?
— А то и знаю, что весты ради любви к людям свою требу приносят.
— Я про другое…
— Про другое, это ты у своего змея спроси…
— В Славии есть любовь, — Волег вдруг остановился и сказал тихо. — Вы не знаете легенду о княгине Мстиславе. Жена князя Славии была самой прекрасной женщиной в мире. Прекрасная и мудрая. У них такая любовь случилась, что голуби над теремом день и ночь ворковали. Но Мстислава однажды пошла гулять в таинственный лес и была похищена существами, пришедшими со стороны Чертолья. Никто не знает, что произошло с княгиней, но говорят, князь так убивался, что несколько селитьб на границе спалил.
— Зачем? — открыла рот Крада.