Евгения Райнеш – Шальная Крада (страница 37)
— А разве Славия не всегда была? — вот это новость!
— Нет, — помотал головой Бер. — Задумывалась одна земля — Даария, не по божескому завету люди ее на две части разделили. Одну Чертольем назвали, другую — Славией. Люди живут недолго, поэтому быстро забывают то, что случилось совсем недавно. Легко принимают изменения, и богов они быстро предают. Вот и Безымянная Мать… Только перестала она с вами говорить, тут же вычеркнули из памяти. Берендеи живут гораздо дольше, мы видим и помним больше. И глубже. Мир меняется, Крада. Не думаю, что к лучшему. По крайней мере, для нас. Новые боги устанавливают новые правила. Люди могут измениться под них. Но мы, берендеи по крови, при изменении порядка вещей сходим с ума. Новые боги приказывают уничтожить инаких. Но медведь — это часть нас, мы не сможем по-иному.
— Поэтому вы так ожесточенно сражались против Славии? — батюшка говорил, что от одного вида берендеев славийцы бежали, бросив оружие.
— Мы не вмешиваемся в людские дела и берлоги строим как можно дальше от ваших селитьб. Но в той войне решалось право на само наше существование. Мы все вышли. И берендеи, и берендейки, и даже медвежата, те, кто уже мог стоять твердо на лапах. Нам не нужны изменения.
Крада кивнула. Может, потому что ее мир за одно лето изменился очень сильно, и ей это совсем не нравилось.
— Дядя Бер, — наконец решилась спросить она. — А ты маму мою, Чаяну, знал?
— Видел, — как-то напряженно пожевав губы, ответил берендей. — Один раз. Красавица была… Никогда таких не встречал… Неземная.
Прозвучало как-то обидно. Будто Крада виновата в том, что уродилась не такой неземной красавицей, как Чаяна.
— Кое-кто говорит, что я на маму похожа, — пробурчала.
— Ну… Если только немного.
— А когда ты видел? — затолкав обиду поглубже, решила не отступать Крада. — Учти, я знаю, отец ее недалеко от Большой Лосихи встретил. И про Ирину-травницу знаю. Что обнадежил ее.
— Мне про баб Олегсея никогда интереса не было, — отрубил Бер. — А видел, как раз, когда Чаяну он нашел. Но не около Большой Лосихи, а на кромке нашего леса, и встретил. Она словно безумная была. Грязная, растрепанная, губа разбита, кровь по подбородку хлещет. И глаза такие… Белые.
— Как так — белые?
— Мысли в них не было. Только ужас. Как у зверя загнанного. Олегсей сказал, она стыть нечаянно проглотила, вот и забыла все, что с ней было раньше. От ужаса хотела голову себе насмерть разбить, он ее еле до Ирины дотащил, в Заставу тогда не успел бы.
— Вот как… — Крада поняла.
Отец нашел маму в лесу, перепуганную до смерти и безумную. Дотащил до своей пассии-травницы. А потом, видимо, уже как жену ввел в Заставу. Не удивительно, что обида Ирина выросла до таких размеров.
— Вот так, — кивнул Бер. — А потом мы долго не виделись. С тобой он несколько раз приходил и все. Но Чаяна уже умерла. Я ее только такой и видел — безумной, с белыми глазами. Но все-равно… Неземной красоты.
Крада вспомнила:
— Дядя Бер, а что это — стыть? Ну, та, которую мама проглотила?
— Черное облако. Дух такой, он своей жизни не имеет. Большую часть времени спит, только на самом темном стыке осени и зимы, выходит из спячки и летает в поисках того, чьей судьбой может жить. А как только человек вдохнет стытя, то тогда дух вселится в него, человек все, что было с ним до этого, забудет. Изгнать стытя из человека может только опытный ведун.
— Отец изгнал?
— Знамо дело, изгнал, — кивнул косматой головой Бер. А потом вздохнул. — Олегсей всегда шел горлом вперед.
— А как изгнал, дядя Бер?
— Наверное, полынью и жаром, а как еще стыть изгнать?
В этот момент взревел возбужденным медведем беровский барабан, подвешенный на распорках к двум столетним соснам.
— Гульбище пошло, — сказал Бер. — Иди, девка, ешь, пей, повеселись. Когда еще придется…
Воздух вокруг наполнился диким счастливым предчувствием.
— Дядя Бер, — торопливо спросила Крада, пока гульбище не захватило ее с головой. — А почему батюшка рядом с мамой лежать в послесмертии не захотел?
Тот пожал квадратными плечами:
— Сказал только однажды: «Не хочу рядом с пустотой. Больно».
— И что это значит?
— Да мне-то откуда знать? Я — берендей, Крада, моя голова гораздо проще ведунской устроена. Пожалей деда, девка… И не думай лишнего: могила пустая может потому, что какое чудище лесное твою мамку задрало. Сожрало, косточек не оставило. Не ищи смысла там, где его нет.
Бер поднялся, схватил Краду за плечи, поставил на ноги. Подшлепнул по пятой точке легонько, отправляя на поляну, где уже собралась толпа, вдруг густо повалившая из зала. Там вкругорядь разожгли костры, берендеи без живого огня праздник не понимали.
Мусикеи словно Краду и ждали. Только она поднялась, как к тревожному, собирающему люд барабанному гулу присоединились беспокойные колокольчики бубна. Резко посерьезневшие парни-берендеи встали в четыре стороны, вытянулись во все части света. Застыли на несколько минут — бубен звенел все пронзительнее, затем принялись притоптывать. Земля загудела под ногами, когда они сдвинулись с места. Сломали углы, образовали коло, переплелись руками, медленно пошли в тесной связке посолонь, упорядочивая мироздание. Надрывались барабан с бубном, женщины, старики и дети вторили ритму хлопками в ладоши.
Коло разлилось волнами океана Хаоса, из которого все вышло и куда все уйдет, потом пошло от центра к краю спиралями. С каждой фигурой коловорот ускорялся. Из тревожной торжественности переходил в залихватскую удаль, пока не грянула плясовая, мигом бросившая в хоровод уже захмелевших берендеек. Кровь побежала по жилам резвее, замелькали яркие ткани, раздуваемые плясовым мороком, переходящим в бешеное забытье. Бубны ревели раненым медведем, но не успевали за танцорами, мелодия словно тянулась за движением, не подгоняя, а нагоняя ритм.
Рослая берендейка выскочила в центр круга. Несмотря на кажущуюся грузность, она двигалась в танце легко и изящно, словно бабочка. Черные, блестящие пряди летали вокруг раскрасневшихся щек; мелькала длинная, расшитая по подолу юбка; большие темные глаза сверкали, как самые яркие звезды в хвосте Небесной Медведицы, она была — сам танец, сам ритм, сама жизнь.
Крада с трудом оторвала взгляд от девушки. Кто-то сунул ей в руки медовый кубок, она жадно выпила его до дна, почти не ощущая вкуса, удивившись, что, оказывается, так хотела пить. Огляделась, освеженная. Все парни на площадке замерли, очарованные лихой плясуньей, и спутники Крады тоже раззявили рты, да забыли закрыть. Не мудрено, она и сама так засмотрелась, что дышать перестала.
Но тут же Крада заметила: многие бабы и девки с нехорошими улыбками поглядывают на ее спутников, причем, больше не на красавца Лыня, а на хмурого Волега. Она словно впервые увидела парня их глазами: такого зеленоглазого, плечистого, высокого. Светлые пряди волос будто шелковые. И — Крада только сейчас заметила — одна на макушке выделяется почти белым. Седым или серебристым. Словно хохолок у птицы.
И почему-то ей эти взгляды очень не понравились. Будто Волег был чистым, свежим и новым полотенцем, а все эти особи женского пола приноравливались вытирать об него грязные сальные руки. Чувство Краду удивило.
И рослая красавица-берендейка сломала плясовой круг, задержалась возле Волега, протянула ему ладонь. Он смотрел на нее, не отрывая взгляда, но все же замотал головой: «Нет, не пойду».
— Ай, Лапка, жги! — крикнул кто-то, одновременно усиливая и разрушая очарование.
И тут же оцепенение спало, захлопали в ладоши, поддерживая ритм, затопали ногами, отовсюду раздавался смех. Поляна зашевелилась, как живая, — все ринулись танцевать.
Крада обмерла, когда увидела, какой Лапка бросила на Волега дерзкий, обжигающий взгляд. Берендейка схватила Волега за запястье и силой выдернула в середину круга — статная, ростом вровень с ним, ладная да ловкая. Окружила его, обвила лозой — казалось, в теле нет ни единой кости, такая стала гибкая, покладистая. Полная противоположность себе же шальной еще несколько минут назад.
Вот они какие берендейки — коварные!
Сквозь нахлынувшее возмущение, Крада даже не почувствовала сначала, как кто-то осторожно, но требовательно потянул за локоть. На нее смотрели в упор и рядом-рядом сияющие глаза Лыня. Откуда-то в руке опять возник кубок с медовухой, она осушила его одним глотком, бросила на землю. Лынь засмеялся и кивнул, увлекая за собой в хоровод.
Не иначе как медовуха соединилась в ее крови с ритмом бубна, но что-то словно взорвалось в груди, наполняя хмельной лихостью. Бросило в жар, и закружилась голова. Раскрасневшаяся, она побежала за Лынем, нарядная юбка, которую ей дали берендейки, взлетала и опадала, билась о ноги. Лынь перехватил ее ладонь, их пальцы переплелись и запутались. Рука у него оказалась на удивление горячей. А еще сильной, непреклонной, что тоже вызвало изумление и восхищение: попалась, не выберешься. Крада закружилась, каждую секунду боясь, разогнавшись, вылететь из круга и пропасть, поднимаясь высоко-высоко в небо. Дух захватывало от ощущения чего-то ранее не случавшегося в ее живе, важного, может, даже главного, чему суждено произойти: и жутко, и прекрасно. Ноги горят, голову кружит ветер — захватывает дух.
Ей сейчас было все равно, что тот, кто танцует с ней — странный то ли холоп, то ли дружка невероятного Смрага-змея, последнего потомка древнего жуткого племени. Сейчас Крада забыла все — и позорное изгнание из Капи и Заставы, и взгляд батюшки, когда она вгоняла ему в сердце остро заточенный осиновый кол, и то, что этот праздник лишь временная передышка у берендеев, а потом — дорога, неизвестность и холодная зима в чужом краю.