Евгения Райнеш – Шальная Крада (страница 3)
Словно в ответ на эти мысли со стороны леса вдруг донеслись душераздирающие стоны. Звучали они глухо, отдаленно, принесенные затихающим эхом, но все равно кровь стыла в жилах. Страдала вытьянка, о которой говорил Ярош. Сидит ноющая кость над умирающим человеком и душу рвет от потустороннего ужаса остаться без покоя.
Крада поднялась на невысокое крыльцо в пару ступеней и уже собиралась войти в дом, как застыла на пороге. А если она…
Нет, бред. Опять шальные мысли, из тех, что не доводят до добра.
Но… Батюшка говорил: если вытьянку высушить, да перемолоть, отвар из порошка укрепляет остов. Часто сетовал, что ни разу в жизни не удалось ему встретить ноющую кость. Такое снадобье очень бы пригодилось новобранцам. Приходили в Заставу мальчишки еще хрупкие, часто на ристалище ломались.
Поймать вытьянку? Кому такое в голову придет? Ее вообще никто никогда не видел, только вой и слышали…
Словить орунью, сделать снадобье, торжественно отдать Чету, пойти под его начало в рать. Он, конечно, орать будет, как оглашенный, может, ремнем разок вытянет. Но если Крада доставит вытьянку при всем честном народе, то придется сотнику признать, что она ходила биться и на «одноручку», и в палочном бою тренировалась. Рвалась в «пластуны», но Чет все больше толкал в «липки».
Пустил он будущую весту на ристалище по просьбе батюшки, чтобы «шалость выбила»? Значит, ему ответ за ее жизнь придется держать. А если сотник примет Краду официально в ученики ратая, то она сможет в бою с какой-нибудь особо опасной нелюдью искупить неоправдавшиеся надежды перед односелитьчанами.
Последние попытки доказать самой себе невероятную глупость этой идеи вспорхнули упитанными сизыми голубями, да и вылетели в окно. Крада даже несколько раз взмахнула руками, чтобы хоть одну добропорядочную мысль ухватить, но не преуспела.
Разве раньше не водилось в лесу всяких чудов-юдов? А они с девчонками все равно в чащу бегали, хоть взрослые и предупреждали. Крада лес вплоть до соседских Гнилушек, которые раскинулись по его другую сторону, как свои пять пальцев знала. Выучены все деревья, где есть большие дупла — спрятаться при опасности. И тропки потаенные, и коварные овраги, и каждого из трех Богун Упасов, деревьев смерти, Крада чуяла за версту. Они ядовиты настолько, что отравляют даже землю, в которой зацепились на отдых корнями. Очень смертоносные деревья, но неповоротливые. От них легко убежать.
И в то же время, если с умом подойти, то и страшный яд Богун Упасов можно обратить на пользу. Вот батюшка специально собирал отравленные листья деревьев смерти, высушивал, в труху молол. Если совсем чуть-чуть добавить такого порошка в микстуру, то прекрасно лечится застарелый кашель: яд Богуна наружу вытягивает всю мокроту, не дает внутренностям заживо сгнить.
Все полезно, говорил батюшка, что в яви создано. Только нужно приложить руки и голову.
Крада подумала его словами: утро вечера мудренее, и оставила окончательное решение на момент, когда проснется. Ей все равно нужно завтра из Заставы куда-нибудь уйти, якобы в храм, пока не решится поведать односельчанам о своем сегодняшнем позоре. В крайнем случае, найдет и похоронит покойника, чтобы вытьянка заткнулась.
А сейчас очень хотелось спать. Даже свечу не стала зажигать, добро зря не переводить, скинула на пол вестовскую черницу и нырнула под одеяло. Раньше, когда батюшка жив был, Крада спала на печке за занавеской. Зато сейчас заняла его кровать и роскошествовала. Даже летом не снимала душную и мягкую перину, страдала от жары, но не уступала. Так она ей нравилась.
Провалилась то ли перину, то ли сразу в сон — не поняла. А только моргнуть не успела, как совсем близко раздался тихий вздох. Открыла глаза… А на постели сидит Досада!
— Вот ты ж, — прошептала Крада. — А я думала, что после требы ничего не остается…
Протянула из-под батюшкиной перины руку схватить ладонь подруги, но пальцы прошли сквозь пустоту.
Блазень. Ну и то хорошо. Все-таки проросла к ней Досада хоть и блазенью бледной.
— Я скучала…
Досада улыбнулась:
— А зачем под одеяло спряталась? Опять натворила чего?
Подруга и при жизни всегда разговаривала насмешливо. Потому что старше была, наверное. Сама же Досада, когда Крада обижалась, смеялась: «Крадушка, у тебя такой вид забавный, что волей-неволей улыбаться начнешь». И в смех опять кидалась: «Ох, этот взгляд твой, когда сердишься, и щечки пухлые…» И вновь заливалась. Очень ее веселило, если Крада выходила из себя.
— Ты не знаешь? — спросила Крада.
Блазень пожала плечами.
— О какой именно из твоих глупостей?
— Меня из Капи выгонят, — пожаловалась Крада.
Хотела сказать, что из-за нее, но вовремя прикусила язык. Блазени-то что с того?
И сама Досада ей ничего не была должна. Они все знали, какой конец ждет. В отличие от остальных людей не гадали, не мучились — как и когда по Горынь-мосту в Навь перейдут. Веста сгорит в чистом пламени, всю себя на удачу оставшимся пожертвует, а не будет страдать от неизлечимой болезни или перевариваться в желудке у зверя. И землей ее не засыплет, и злой тать ножиком не пырнет. Потому что как только исполняется ей семнадцать лет, переходит она на жизнь в Капи, и там до требы ее оберегают сами боги и их наместники — капены. А до этого доглядывают жители ее селитьбы, только там всякое может случиться, и будет ли девка вестой — бабка надвое сказала.
— А, это… — Досада покачала головой. — И поделом тебе. Знаешь, что истерикой меня с того берега выдернула? Что ж ты не смогла отпустить, Крада?
— Скучаю, — призналась. — И хочу говорить с тобой. Слушать сказки…
— Ты хочешь? А мне каково?
Досада осеклась.
— А, — сказала, махнув рукой. — Чего уж там. Как наши? Следующей, кажется, Злобу определили? Она должна была раньше, мне вместо нее пришлось…
Крада пожала плечами:
— Меня выгнали почти сразу, как ты на требу взошла. Откуда мне знать?
Досада кивнула:
— Хорошо, я для тебя поспрашиваю. Интересно же?
Крада воодушевилась:
— А ты можешь подсмотреть секретное? Верно говорят, что у Недуги случилась тайная любовь?
Досада приподняла руку, сложив палец для щелчка, поднесла ко лбу девушки, но тут же, вспомнив, расстроенно опустила. Теперь-то уж отвыкнет от своей прежней привычки: раздавать щелбаны на каждый нездоровый вопрос Крады. Сама же Досада сплетница была еще та, сколько они за этот год косточек остальным вестам перемыли. И не только вестам.
— Постараюсь, — сдалась блазень.
Досада вдруг побледнела, пошла волнами, спешно проговорила:
— Я еще не могу… долго…
— Жалко, — шепнула Крада вслед растворяющейся блезени. — Ты приходи, как сможешь
И Досада кивнула.
Крада проснулась утром с ясной головой и легким телом. Набухающие вчера синяки исчезли. Ноги, руки и бока не ныли. Выворачивающая душу боль за Досаду осталась в ней чистым облачком сожаления. Только прозрачное предчувствие чего-то хорошего волновало легким ветерком, ласкало просыпающуюся душу.
— Доброе утро тебе, Досада! — возникло стойкое и спокойное ощущение, что она все еще тут.
Крада подскочила к бадье, плеснула в лицо согревшейся со вчерашнего вечера в душной избе колодезной водой. С удовольствием влезла в чистое исподнее, сверху надела батюшкину плотную вершицу, в которой он ходил в лес за травами. Хотя отец не славился могучим сложением, рубаха была ей, конечно, велика, но Крада приспособилась крепко опоясывать ее вокруг талии толстой лентой. Так же его голенцы плотно стянула веревками. Удобные штаны, узкие, в высокие сапожки прекрасно заправляются. Самое то пробираться по непролазной чаще. Русые волосы заплела в тугую косу, сверху еще для верности прижала обережным очельем. Понадеялась, что плетение не рассыплется, полюбовалась на косу — толстую и длинную, с легким золотистым отливом. Сердили выбивающиеся на виски и шею кудряшки, но с этим ничего не поделаешь, Крада чем только их не изводила, а гладкости так и не добилась.
На окраину прошмыгнула огородами, поздно спохватилась, что не ходят весты в Капь в штанах и отцовских подвязанных рубахах. Если кто увидит, придется признаваться: в храм Крада сегодня не собирается, хотя должна.
В ворота проскользнула мимо мирно сопящих Бажуна и Незды. Что с них взять — дети и есть дети. К утру заснули в дозоре. Тут и парни из новобранцев не всегда однообразие выдерживают, ночь еще простоят, к шорохам прислушиваясь, а под утро от скуки зевать начинают. Ну и поплыли.
Все равно Крада вздохнула с облегчением, когда высоченный тын из вбитых в землю кольев, окружавший Заставу, остался позади.
Темнота еще не отступила окончательно, но над горизонтом уже белела размытая полоса, прогоняя ночь. Прекрасное летнее утро — ни жарко, ни холодно, воздух свеж и влажен, отдает свою силу начинающемуся дню. Крада поддернула пояс на штанах, чтобы крепче держались, и шагнула под переплетенные ветви, в которых, где-то высоко-высоко над головой происходила неведомая ей жизнь.
И как по заказу: только девушка ступила в царство старшего Лешего, так утреннюю идиллию нарушил дикий вой вытьянки. То ли от неожиданности, то ли, в самом деле, страдающий наконец-то отмучился, но девушке вой показался каким-то особенно отчаянным.
Из сплетенных над головой ветвей за шиворот посыпались ободранные листья, кусочки коры, даже, кажется, птичий помет.