Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 67)

— Дело, — кивнула, не став скрывать Крада. — Было такое дело, давно, правда. — Она успокаивающе погладила напряжённого Волега. — Быльём поросло, чего сейчас поминать?

Ведун Боговед медленно провёл ладонью по резному посоху, словно проверяя, крепко ли держится узор под пальцами. Взгляд его, тяжёлый и пристальный, не отпускал Краду. И среди этого тягостно нависшего молчания вдруг толпа зашевелилась, зашептала, будто ветер пробежал по сухой траве — не ахнула, а вся разом выдохнула сдавленное, хриплое «у-у-х».

Крада дернула головой к гробу.

Горька сидел, скрючившись в нечеловеческой позе, словно его кости забыли, как держать тело. Шея вывернута, подбородок уткнулся в ключицу. Глаза, затянутые желтоватой пленкой, смотрели в небо, но зрачки были сужены в точки, будто видели что‑то прямо перед собой, страшное и близкое. Изо рта, забитого медом и грязью, сочилась слюна, тягучая, как смола.

— Зашей-зашей-зашей рот, — зашептал он вдруг, голосом сухим, как шелест крыльев ночной бабочки. — Иглой черной, ниткой белой… А то муха влетит. Уже влетела. Жужжит. Ж-ж-ж-ж… в грудной клетке. Мясо ест. Оно теперь не твое.

Потом голос сорвался, стал низким, хриплым, будто из-под земли:

— ТЕПЛО ЕЩЕ. В ЯМЕ ТЕПЛО. ЗЕМЛЯ ПАРИТСЯ. НЕ ХОЧЕТ ПРИНИМАТЬ!

И снова, тонко, пронзительно, точно плач ребенка, которого режут:

— Не буду! Не буду кушать кашу! В каше волосы! Длинные, черные волосы! Они шевелятся!

Он затих, грудь судорожно вздымалась. Бледное, жидкое солнце выбралось из‑за туч, осветило эту немую картину — и тень.

Тень от его сгорбленной фигуры не легла, а плюхнулась на землю чёрным сгустком. И тут же поползла, вытягиваясь, меняя форму. Скрюченный комок распрямился в стройный, высокий силуэт. Появились очертания длинных, развевающихся волос, тонкой шеи, острых плеч. Профиль вырисовался четко: хищный нос с горбинкой, запавшие щеки, губы, сжатые в тонкую, презрительную нить. Тень была чернее самой черной ночи, плотной, почти осязаемой. И она медленно повернула голову. Воздух переменился. Пропал тяжелый запах меда и пота. Пахнуло теперь так, будто кто‑то разворошил старый погреб — сыростью, прелью, сухой полынью и чем‑то еще… чем‑то сладковато‑приторным, как запах тления под первым снегом.

Тень дернулась — и растаяла, словно ее стерли гигантской губкой. Горька с глухим стуком грохнулся в гроб, будто у него внезапно перерезали все жилы.

Наступила тишина. Такая густая, что в ушах зазвенело. И в этой тишине, прямо за спиной Крады, чей‑то голос, сорванный до шепота, выдохнул слово, пропитанное таким ужасом, что оно обожгло, как капли кипящего масла:

— Ярина… Это Ярина…

Ведун Боговед медленно, будто против воли, повернул голову к толпе. Крада увидела, как кровь отливает от его лица. Оно стало не белым, а землисто‑серым, как у покойника на третьи сутки. Только на скулах горели два багровых пятна. Глаза цвета мокрого гранита теперь смотрели сквозь нее, в какую‑то свою, давно известную бездну. В них не было ни страха, ни злобы. Было холодное, усталое знание человека, который только что увидел подтверждение худшим своим догадкам.

Он шагнул вперед. Его посох с глухим, твердым стуком, словно вбивая кол, вошел в землю между ним и Крадой.

— Уходи, — сказал он. Голос был тихим, ровным, безжизненным. Но в этой ровности таилась стальная пружина. — Исчезни…

Боговед не повысил тона и вообще даже не смотрел на нее теперь. Он уставился на то место, где только что мелькнула черная тень. Селяне вокруг зашевелились. Они не просто отворачивались — отплевывались через левое плечо, матери шептали детям: «Не смотри!» Крада оказалась в центре невидимого, но плотного круга отчуждения.

Она резко кивнула, крутанулась на пятках, задев локтем какую‑то бабу, та взвизгнула, как от ожога. Крада не оглядывалась. Она шла, почти бежала прочь от погоста.

Глава 17

Добр Мартын, коли есть алтын

Крада бежала так быстро и долго, что остановилась только, когда в боку закололо. Ей так не понравился этот ведун, что единственным желанием было оказаться от него как можно дальше. Она притормозила, уперлась руками в колени, переводя дух.

Воздух рвал горло ледяными осколками, а в ушах стоял приглушённый, назойливый звон — отдышаться не получалось. «Ещё шаг — и рухну», — подумала она, но всё же заставила себя выпрямиться. Быстрая тень птицы накрыла девушку. Кречет, сделав круг над судорожно хватающей воздух ртом Крадой, приземлился на ветку высохшего дерева, растопырившегося, что твой окоченевший труп. Ветка скрипнула под ним и в самом деле как старая кость.

Воздух быстро остывал, пах талой землей, корой и далеким дымом. Откуда-то снизу, из черной подлесной чащи, несло сладковатой прелью гниющих прошлогодних листьев и чем-то едким, полынным. А еще — кисловатым, назойливым жужжанием, преследовавшим Краду даже сквозь ее рваное, тяжёлое дыхание. Казалось, звук въелся в кожу, стал частью ночного шума, и от этого было ещё противнее — словно тысячи невидимых мух ползали по её лицу.

Она наконец опустилась на торчавший из чёрной земли корень всё того же дерева, подняла голову:

— И что ты думаешь, Волег? Про этого проклятого мусикея? Он не только от баб своих ноги при каждом удобном случае делает, а? Всякий раз как жареным запахнет — и нет его.

Кажется, Волег фыркнул, хотя разве птица может фырчать? Тем не менее Крада явно услышала сверху какой-то презрительный звук и, встретившись взглядом с жёлтыми глазами, прочла в них: «А я тебе говорил⁈».

— Ладно, говорил, — согласилась она. — Только нам как с тобой к этому камню, который вовсе и не камень, выйти? Кроме него, навряд ли кто дорогу знает. А даже если и знает, у кого здесь спросишь?

Волег ничего не ответил, только медленно прикрыл, а затем снова открыл свои желтые глаза, что она поняла как тяжелое, невеселое согласие. Без проклятого мусикея блуждать им по берегам Нетечи, пока раки на горе не засвистят.

— Думаешь, появится? — покачала девушка головой. — Вообще-то, честно сказать, он как исчезает внезапно, когда нужен, так и появляется… Тоже внезапно, и тоже, когда нужен. Эй! — Заорала она в надвигающиеся сумерки. — Лынь, шиш трухлявый, любак недоделанный, где тебя носит!

Только несколько ворон со зловещим гвалтом сорвались с ближнего сосняка, их чёрные силуэты мелькнули на фоне багрового закатного неба.

Крада нащупала в сумке кресало. Руки тряслись. Сухой мох и береста быстро напитывались влагой, не хотели загораться. Наконец чадное жадное пламя лизнуло горку сушняка. Девушка присела на корточки, протянула к нему руки. Волег спланировал к самому теплу и свернулся пушистым, нахохленным комом, уставившись в огонь. Пламя отражалось в его зрачках, превращая их в два крошечных костра.

— Прости, — вдруг тихо сказала Крада, и слово повисло в воздухе, странное и непривычное. — Я тебя в это втянула. Если бы не я, ты бы…

Она не договорила. «Ты бы… что?». Летал бы вольной птицей без памяти и надежды вновь обрести человечность? Или лежал костями в княжеской темнице? Варианты один хуже другого.

Волег медленно и спокойно повернул к ней голову. Он был здесь, и точка.

— Ладно, — вздохнула Крада, переводя взгляд на огонь. — Значит, так надо. Только чёрт его знает, куда надо-то. Давай посмотрим, что у нас от Ритиных припасов осталось… — есть не хотелось совсем, в ушах всё ещё назойливо жужжали призраки кладбищенских мух, вызывая тошноту, но сил нужно было набраться. Что их ждало впереди?

Крада, обернувшись к котомке, поняла вдруг: они не одни.

Она не слышала шагов. Просто почувствовала на себе взгляд. Тяжёлый, как пудовая гиря.

Медленно, не меняя позы, она подняла глаза.

На опушке, в десяти шагах от огня, стоял парень. Лет шестнадцать, не больше. Высокий, костлявый. Лицо — бледное, впалое, с резкими чертами и тёмными кругами под глазами. В самих же глазах горела усталая, выжженная дотла ясность. В одной руке он держал увесистую дубинку из прикорневого нароста, дерево на ней ещё хранило следы коры, будто её срубили лишь вчера. Другая рука была сжата в кулак, на костяшках — свежие царапины, будто он недавно дрался или продирался сквозь колючие заросли.

— Не вставай, — сказал он хрипло. Голос был низким для его лет, надтреснутым. — И птицу придержи. Если она рыпнется мне глаза клевать, я ей башку заломаю.

— Хорош грозить, — отозвалась Крада, не шевелясь. Голос её был спокоен, даже ленив, но рука скользнула к голенищу, где привычно холодила сталь кинжалов. «Дубинка, — отметила она про себя, — не топор. Махать ей долго и неудобно. Значит, не умеет драться, пугает». А Волег… Волег замер, превратившись в каменное изваяние с двумя горящими углями вместо глаз. Только кончик одного крыла чуть дрожал, выжидая сигнала. — Ты не первый, кто пытается моему кречету башку снести. И, знаешь, у них как-то не получалось. А с чего такая прыть? Ты кто вообще?

— Я… Племянник.

— Чего⁈

— Не чего, а кого, — передразнил её парень, хотя голос чуть дрогнул. — Я племянник Ярины из Закрутихи.

— И что, племянник из Закрутихи? Боговед прислал? Передать, что ведун передумал и зовёт в гости? Или… ещё чего?

— Если бы он меня прислал, я бы разговоры не разговаривал, — ответил парень. В его глазах мелькнула холодная, безрадостная усмешка. — Покрался бы сзади и дубиной по голове…