Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 68)

— А ведь он, ваш этот ведун, мне понравился, — съязвила Крада. — Борода окладистая. Какое разочарование!

— Боговед после вашего ухода затворился в избе, окна завесил. Ждёт, чья очередь следующая. А я пришёл сам.

Он сделал ещё шаг. Не угрожающе, а как будто ему тяжело стоять на месте. Крада разглядела его получше: рубаха когда-то была добротной, но теперь висела на нём мешком, на локте — аккуратная, но небрежная заплата. Руки — крупные, с узловатыми суставами, того, кто больше работает с травами и костями, чем с сохой. На запястье виднелся тонкий шрам, будто от ожога.

— Ну, — пожала плечами Крада, — тогда садись, если разговор будет. Угощения у нас нет, но хоть отогрейся. Сказать-то чего хочешь?

Парень помедлил, будто взвешивая каждое слово, потом осторожно опустился на корень рядом с ней. Пламя костра дрогнуло, отразившись в его глазах — теперь они казались не такими безжизненными, в них заиграли янтарные блики.

— Про тётку свою хочу… Про Ярину.

Крада уставилась на него. В свете огня грубое лицо парня смягчилось: тени под глазами растворились в рыжих отблесках, а резкие черты стали почти детскими. Он смутно напомнил ей Варьку — той же угловатой, неловкой преданностью, которая прячется за напускной суровостью. И что‑то в груди у неё мягко и болезненно сжалось.

— Ты слышала, — утвердительно кивнул вечерний гость. Его взгляд не был вопросительным. Он знал. — Тень сегодня… Не могла не слышать. Вся селитьба слышала.

— Имя, которой кто-то тень обозвал?

Он кивнул:

— Эта тень… Тень Ярины, каждый узнал.

— Тётка твоя колдовка, что ли? — предположила Крада. Имя это упало в тишину на погосте, как камень в чёрную воду. Столько потусторонней жути плескалось в том шёпоте, которым его обронили, — будто не имя вовсе, а заклятье.

— Она не колдовка! — выпалил парень с такой внезапной силой, что сам отшатнулся от резкости собственного голоса. Пальцы сжались в кулаки. Он перевёл дыхание, сбавил тон — но сталь из голоса не ушла. Теперь она звучала глухо, но оттого не становилась мягче.

— Она ведовка была. Лучшая.

Ночной гость поднял на Краду глаза.

— Не кликала беду, отводила. Не портила, а чинила сломанное. — Голос сорвался, на миг став совсем мальчишеским, беззащитным. — А теперь… теперь её нет.

— Усопла? — предположила Крада, пытаясь судорожно прокрутить в голове всё, что случилось за этот невозможно длинный день.

— Не знаю, — сник он как-то сразу. Вся его внезапная твердость испарилась, и он снова стал просто уставшим, испуганным парнем. — Её из селитьбы по зиме выгнали. Для начала избили, а потом вышвырнули в поле. Больше её никто не видел. Она кости вправляла, кровь останавливала, от лихоманки травой поила. А Боговед… Боговед пришёл с учёными свитками, которые никто здесь прочесть не мог, да с блестящими безделушками на шнурках. Сулил защиту «от тёмных» за курицу или меру зерна. Ему тесно в селитьбе с такой, как Ярина, стало. Она лечила даром, а он хотел торговать страхом.

Парень замолчал, сглотнул, будто в горле пересохло. Крада молча протянула ему кожаный бурдюк с водой. Он благодарно кивнул, отпил, и голос его стал чуть ровнее:

— Я знаю, он народ принялся подговаривать, будто тётя моя чёрную беду кличет.

— Это как? — нахмурилась Крада.

— А вот так. Был у нас старик Кирсан, на печи доживал. Ярина его мазью от пролежней отхаживала, продлевала век. А Боговед куклу из её печки «нашёл», принёс ему. Такую, знаешь, особенную… Из глины, воска, обёрнутую в овчину. И волосы седые, настоящие, Кирсановы — где выдрал, старый хрыч, не спросишь. Принёс ему, сунул в дрожащие руки: «Держи, дедко, своё потустороннее подобие. Ярина душу твою в него перегнала, чтоб ты после смерти ей служил. Игла в сердце, чтобы больно не было, когда душу выдёргивает, твой седой волос — ниточка, за которую тянуть. Она не лечила, а силу по капле высасывала, для себя копила. А когда высосет досуха — куклу в печь, и твоя очередь на той стороне Нетечи служить ей начнётся».

Племянник Ярины сглотнул, его лицо исказила гримаса.

— И ведь Кирсан поверил! Заорал, что она его в могилу свела. А на сходке Боговед этой куклой тряс: «Вот, — говорит, — доказательство. Она не ведовка, она — живодёрка душ».

— А что ваш народ пришлому чужаку скорее поверил, чем той, с кем бок о бок всю жизнь жил?

— Страх сильнее памяти. А Боговед тем, кто ещё сомневался, сулил кто защиту, кто выгоду, кто отпущение грехов. Всем нашлось. Он хитёр, как лис, — вздохнул парень. Возмущение и жажда справедливости в нём поднималось и опускалось волнами. Он словно дышал своей обидой. — Нашёл у каждого слабину. Грех, страх, жадность — у кого что. Доне пообещал защиту от сглаза, тот всё на сторону заглядывался, боялся, как бы жена не прокляла. Лишке — безнаказанность за ворованный лес с общей делянки. Селисе — отпущение грехов за те грехи, что она другим помогала творить… дитей в чреве изводила, привороты. Горьке платил за сплетни. Он и так язык без костей имел, а за монету и родную мать готов был продать.

— Стоп! — Крада даже привстала. — Я слышала эти имена. Это же те, кто…

— Миряки, — кивнул племянник Ярины. — Те, что миряками стали. Доня, Лишка, Селиса. Теперь — Горька. Мрут как мухи, один за другим, в том же порядке, в каком на сходке против тётки голосили.

— Похоже на месть, — покачала головой Крада.

— На расплату, — поправил парень. — Ярина взглядом и болезнь видела, и грех на душе. За это её Боговед и невзлюбил. Говорил, от тёмных. А люди… — Он горько усмехнулся. — Люди любят, когда им грехи прощают, а не тычут в них носом. Особенно если за прощение ещё и монету сулят.

— То есть тётка твоя мор на селитьбу, как ты говоришь, «в расплату» наслала, и пока всех, кто её гнал, не изведёт, не успокоится? — Крада присвистнула.

— Не знаю, — покачал головой парень. — Я только сейчас, когда тень увидел, решил найти её. Не вся селитьба с Боговедом заодно, есть и те, которые хотят Ярине доброе имя вернуть. Им-то за что страдать?

— Понимаю, — кивнула Крада. — Решение верное, так я тебе скажу. Вот только никак не пойму, за мной-то ты чего гнался?

Парень посмотрел на нее, в его усталых глазах камнем лежала тяжелая решимость.

— Я видел, как ты с Боговедом говорила. Ты его не боишься, а все остальные от страха дрожат.

— И ты тоже? — догадалась Крада. Не зло, с пониманием спросила.

Он кивнул.

— Я… Я ее любил. Она мне, маленькому, от кашля траву заваривала, пряники пекла. Имя дала: Травень. А я издалека смотрел, как её в одной сорочке по снегу окровавленную волокут. И не подошёл… Они б и меня пришили.

— Ладно, — сказала Крада, — мы выяснили, что ты, Травень, трус распоследний, а я не боюсь Боговеда. И что с того?

— А с того… Горька-миряк, когда ты мимо проходила, крикнул такое, что побледнела вся, а птица твоя в комок сжалась.

— На то он и миряк, чтобы кричать что попало, — холодно сказала Крада. — Я мимо шла. Впервые вашу дыру вижу.

— Ага, мимо, — парень усмехнулся, но усмешка была кривой, безрадостной. — Все видели: ты аж подпрыгнула, будто тебя ножом под ребро ткнули. Значит, не просто так, а связь какая-то есть. И тенью она впервые мелькнула, как ты появилась…

— Ну и чего ты от меня хочешь? — Крада всё никак не могла понять.

— Три месяца я её ищу. Облазил все леса, все овраги к реке. Ни следа, ни костей, ни тряпья. Словно сквозь землю провалилась.

— В общем, — догадалась Крада, — ты хочешь, чтобы я у миряка выпытала, откуда тёткина тень в нём заблудилась? С чего ты взял, что я на такую глупость соглашусь?

Он полез за пазуху.

— Я не просто так. Я могу заплатить.

Вытащил маленький, засаленный, туго набитый кожаный мешочек и бросил его на землю между ними. Раздался сухой, звонкий стук металла о металл. В свете костра кожа поблёскивала, словно покрытая тонким слоем воска, а завязки потемнели от времени и пота.

— Все, кто перед Яриной виноват, для тебя собрали. Сколько успели, сколько смогли, но всё твоё.

— Откупиться вздумали? — мешочек Краде очень нравился. Он был такой… пузатенький.

И звон перекатывался густым, сытым. Не пустой медяк, а серьёзная сумма. Крада за время своих странствий основательно поиздержалась. А здесь… «На всё про всё», — мелькнуло у неё в голове. На еду, на ночлег, на взятку, если придётся. Или на дорогу обратно в Ритину ягушку, если эта затея с Гусь-камнем провалится.

— Да говорю же, найти и вернуть. Боговед, чтобы мор остановить, сейчас на любые условия пойдёт. Очень уж ему не хочется миряком подохнуть.

Крада потянулась, подняла мешочек. Он, как и ожидалось, приятно оттягивал руку. Она взвесила его на ладони, потом взглянула на Волега. Кречет тоже перевел взгляд со взятки на парня и медленно кивнул один раз. Берём.

— Ладно, Травень, — сказала она, засовывая мешочек за пазуху. — Покупаешь моё умение слушать что людей, что нелюдей. И моё нежелание видеть твоего ведуна в новом медовом гробу. Хотя, — она прищурилась, — вид был бы занятный. Борода в меду… В общем, договорились.

Глава 18

Нашла коса на Гусь-камень

Крада и Травень подбирались к гробу с Горькой, как волки к заблудившему путнику — медленно, бесшумно, используя каждый бугорок и тень от кривых, покосившихся тополей. Земля схватилась к вечеру коркой сверху и предательски хлюпала жижей под ней. Каждый шаг отдавался в ушах оглушительным скрипом или чавканьем.