Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 66)
Крада оказалась рядом с румяной бабой, подвязанной цветастым платком. Глаза у соседки были огромными, навыкате так, словно вот-вот выпадут и начнут самостоятельную жизнь. Но само лицо вид имело приятно добродушный, и Крада решилась спросить:
— Добре вам, мы путники, издалека идем, не знаем местной живы. Что у вас случилось? Почему все и плачут, и смеются сразу?
Та улыбнулась девушке, шепнула:
— Мух хороним.
Краде показалось, что она ослышалась. И в самом деле, в этих воплях и причитаниях, несущихся со всех сторон, тихий голос звучал еле слышно. Закладывало уши.
— Кого?
— В потешных гробиках — мертвые мухи, детишки наловили.
— Зачем? — не удержалась Крада.
Нехорошо, что они в пути на похороны попали. Пусть и потешные, но все-таки… Крада поежилась, выискивая в толпе глазами Лыня. Он затерялся среди серых и цветных рубах.
— Беда у нас, — еще тише произнесла словоохотливая новая знакомая. — Горька дурную муху проглотил. Вы проведите обряд с нами до конца. Чуть дорогу не перешли, нехорошо это…
— Ох ты ж, — понятливо кивнула Крада. — А вы требу в Капь давно посылали?
Та покачала головой:
— Не так чтобы недавно, но время еще не совсем вышло. Кабы большого горя у нас в Закрутихе не случилось, Черномора обманываем, глаз ему застим. Трое померли, вот — Горька четвертый. Он…
— Понятно, — кивнула Крада, — мор отводите.
Женщина замолчала, думая, говорить дальше или нет. Потом махнула рукой:
— Да не то чтобы мор… Тут…
Причитания и рыдания взметнулись новой волной, и Крада увидела, что процессия подошла к старому погосту, раскинувшемуся невдалеке от пологого берега. Могилки стояли аккуратными рядами, небольшие чуры на входе выглядели довольными — за кладбищем явно ухаживали, и требы возносили регулярно.
Люди остановились у погоста, не углубляясь. Крада увидела, что за оградой, довольно далеко от входа, приготовлены могилки. Их выкопали заранее — горки земли уже успели подсохнуть сверху. Несколько маленьких ям и одна — большая, в человеческую длину. Над «ненастоящим» кладбищем стоял раздражающий жужжащий гул.
Всё это при свете белого дня казалось странно-тягучим. Солнце поднялось высоко, и Краде было жарко под полушубком, и все эти свежие могилы, и жужжание над ними, и разряженная толпа, собравшаяся за оградой кладбища, словно выпадали из яви.
— Муха муху ешь, последняя сама себя съешь! — выкрикнул кто-то из разукрашенных девок, и все резко замолчали.
Крада обернулась туда, куда устремились все взгляды, и чуть не закричала, вовремя зажав рот рукой.
Возле большой могилы стоял открытый гроб, измазанный чем-то липким, оно блестело и кишело черно-желтой массой. Вокруг, неистово жужжа, роились сонмы мух и пчел. Большая часть из них прилипала к бортам, и те, что застряли, шевелили крылышками, пытаясь выбраться. От этого гроб сам казался дышащим.
И в нем лежал… живой человек. Он был крепко связан по рукам и ногам, из одежды — только вываленные в земле портки, изо рта торчал замызганный кусок плотно вбитого тряпичного кляпа. На нем были видны следы отчаянной борьбы — багровые синяки по телу, ободранные под корень ногти, сбитые костяшки пальцев, в волосах запутался мелкий мусор вперемешку с высохшими травинками. Но сейчас он лежал, не шевелясь, наверное, выдохся, исчерпав себя в этой последней драке до конца. Только щеки его, и без того впалые, беспрестанно втягивались и округлялись, словно он пытался с кляпом во рту что-то сказать. А еще — мелко подрагивал от щекотки сотен противных лапок.
— Что с ним? — Крада шепнула всё той же бабе в платке, которая с удовольствием откликалась на разговоры.
— Так миряком же через муху стал. Я ж тебе только что говорила.
— Кем⁈
— Миряком, не знаешь разве? Какой день — ничего, а как раздумается, так глядеть страшно. Вот тот же человек, а потом — раз — и вообще не тот. Посмотришь поближе, так он и вышел миряком. И жалко — мочи нет, и жутко. Такой же ведь человек, он и видит, и слышит, как и все добрые люди.
— А почему он в гробу? Живой-то?
— А увидишь, — с каким-то непонятным торжеством ответила баба.
Девки положили овощные гробики в маленькие могилки и опять хором взвизгнули:
— Муха по мухе, летите мух хоронить.
Какой-то мужик, видно, не из брезгливых, подскочил к гробу, поднимая над ним темное облако роя, выдернул из несчастного кляп.
Того внезапно затрясло, руки скрючились в судорогах, а спину выгнуло дугой. Крада не ожидала, что «живой покойник» тут же залает собакой, затем заблеет козой. Проблеявшись, «покойник» опять затих. Тело обмякло, судорога ушла. Слышны были только «потешные» причитания, которые все еще не уставали голосить девки. Остальные молча смотрели на происходящее, словно чего-то ожидали. И ведун вместе со всеми.
— Он сам рассказывал, что муху проглотил, поперхнулся, — решила основательно просветить Краду баба. — Точно в глотке гвоздь поперек встал, говорит. А потом, видишь что…
Баба покачала головой.
— В этом месяце еще трое так. Нормальные же были, люди как люди, а потом за ночь один за другим с глузду съезжали. И все одинаково — ходят по деревне, хохочут, кричат на разные голоса. Кто-то лаял, Доня — тот мяукал, а Лишка — конём ржал. Лишка в беспамятстве в омут сиганул, а до того, когда в себя приходил, рассказывал, что вдруг тоска смертная на него накатывала, заставляла смерти искать. Доню с крыши не успели снять — в лепёшку разбился. Силиса — та лаяла-лаяла, пока пена изо рта не пошла, в падучей шею и свернула. А тут намедни как раз Горька прибежал, весь белый, трясётся, говорит, что муху проглотил, и плохо ему. Ну, а через полчаса блеять начал, всякие слова выкрикивать. То ничего, нормальный. А потом как найдёт на него. Наш ведун Боговед и определил: трое ушли, этому тоже долго не жить. Какая-то тварь в муху вселяется и веселится по деревне. А как тот, в которого она подселилась, умрёт, сядет на забор и новую жертву поджидает.
Крада почувствовала, как больно сжал ее локоть откуда-то взявшийся Лынь. Шепнул одними губами:
— У них мор… Быстрее пойдем отсюда, — и потащил сквозь толпу, пробиваясь тараном.
Только народ уже не обращал на них внимания. Потому что связанный миряк вдруг, извернувшись, резко сел в измазанном медом гробу и отчетливо выкрикнул какую-то лишенную смысла нескладуху:
— Парень девку на погибель тащил, да сам себя и убил!
Волег на плече Крады дернулся, обескуражено обернулся, тут же спрятал клюв в перьях. Слова летели следом, жестко били в спины, подгоняя:
— Овца покорно шла, да погибель принесла…
Миряк жутко захохотал — сначала раскатистым басом, а затем зашелся визгливым бабским хихиканьем.
— Стой! — Крада уперлась. — Если мор, то мы в самой толпе побывали, успели заразиться.
Рыжий мужик средних лет, с которым они поравнялись, укоризненно покачал головой:
— Какой мор? Мор — это хворь общая, а миряком по очереди становятся. Те, что рот лишний раз широко разевают. На хулу или неправду. А мы на всякий случай еще после второго миряка всю селитьбу можжевельником обкурили. Не гони напрасно, рот закрой, а то и в самом деле муха залетит.
Крада поёжилась. Неприятно, что сейчас все прислушиваются и слышат их. Даже «покойный» сидел в жуткой, неестественной позе в липком гробу, словно влип в него, не шелохнется.
Если до этого на них обращали внимания только те, кому они отдавили ноги или толкнули в грудь, то сейчас все уже смотрели на выбирающихся из процессии Лыня и Краду. Она выругалась про себя поганым «шишем», так как получалось: из-за них прервался обряд, изгоняющий хворь.
— Подойди, — густым басом произнёс вдруг ведун, молчавший до сих пор, и Крада вздрогнула.
Именно таким голосом, перемежающимся с бабским, нёс свою околесицу «покойник». Она медленно, под прицелом множества глаз, поплелась к ведуну.
Боговед стоял, опираясь на посох, и молчал, словно давая понять тяжесть момента. Когда он наконец поднял глаза, в них не было ни гнева, ни страха, только привычная, въевшаяся в лицо озабоченность, как у мельника, у которого треснуло колесо в самый разгар помола.
— Сорвали обряд, — сказал он, и голос его звучал ровно, без упрёка. — Почему чужие на наше горе пришли да дело прервали? Вы откуда будете и по какой такой надобности через Закрутиху идёте, когда у нас такое творится, что и в страшном сне не привидится?
— Мы случайно, — от неловкости Крада громко шмыгнула носом, и стало ещё более неловко. — Мимо шли.
Она обернулась, ища поддержки в Лыне, но мусикей куда-то исчез. То ли сбежал, как всегда поступал в сложных ситуациях, то ли каким-то непонятным образом растворился в толпе.
— По своим делам, — добавила Крада.
Ведун смотрел. Сначала на её лицо, долго и пристально, будто вычитывал в морщинках у глаз и в напряжении губ что-то понятное только ему. Потом взгляд пополз вниз, к её рукам — чистым, без мозолей от сохи, но с парой тонких, едва заживших царапин от когтей Волега. Задержался на них. И наконец — поднялся к кречету. Волег встретил этот взгляд, лишь слегка взъерошив перья на загривке. Тихий, едва слышный шелест, похожий на предупреждающее шипение.
В воздухе что-то щёлкнуло, как замок, когда ключ поворачивается в скважине.
— Птица твоя не простая… И он, тот, что сидит в Горьке, именно к тебе обращался, — покачал головой ведун, и толпа подтвержающе загудела. Краде показалось, что даже обвиняюще. — Про парня и девку дело говорил?