Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 59)

— Крада, стоп, — Рита сделала ещё один шаг вперёд. — Разберёмся потом. Ты пока помолчи, от трескотни не только у меня, но даже у Неболтая наверняка голова разболелась. А ты, змей-мусикей, сможешь сыграть так, чтобы камень раскрылся?

— А для чего же я здесь? — Лынь снова улыбнулся и на этот раз так обаятельно, что Волег не выдержал, сорвался с места с явным намерением на лету сбить с ног наглеца и хорошенько потрепать когтями и клювом его безукоризненные одежды.

Рита быстро подняла руку:

— И ты, Волег, стоп! Все разборки и объяснения потом. Ты готов играть?

Лынь кивнул, недовольный кречет приземлился на плечо Крады. Она зажмурилась, борясь с невыносимым желанием заткнуть уши.

Первые ноты мелодии, которая совсем не напоминала то, что Крада слышала тогда, в их встречу у Нетечи-реки, поползли по просыпающемуся после долгой зимы болоту. Медленно, тягуче, как смола, сочащаяся из вековой сосны — вздохи трясины, вобравшей в себя кровь, пот и слёзы.

Мусика стелилась по земле, обвивала подножие Неболтай-камня, просачивалась в его трещины. Крада, не выдержав, приоткрыла один глаз и увидела, что камень… дрогнул. Будто по древней глыбе пробежала рябь. Лишайники на его поверхности засветились тусклым, фосфоресцирующим светом.

Тело Лыня теряло чёткость, растворяясь в звуке. Он был уже не молодцем в белой рубахе, а сгустком тоскующей энергии, проводником между миром живых и миром каменной памяти.

И тогда Неболтай ответил.

Он не заговорил, нет, но из его трещин, из-под лишайников, повалил густой, серый туман. В нём заклубились образы, сперва смутные, как тени на воде, потом всё чётче. Рита ахнула, отступив на шаг, её каменное спокойствие дало трещину.

Лынь играл, и его музыка была теперь нитью, на которую камень нанизывал бусины чьих-то судеб. С каждого образа, с каждой всплывшей судьбы на него липла чужая тоска, как паутина. Он играл всё отчаяннее, как утопающий, который барахтается в водовороте не своих воспоминаний. Силуэт Лыня мерцал, сквозь него уже проступали контуры чего-то иного — то ли змеиной чешуи, то ли корней древнего дерева. Казалось, сам он вот-вот растает в этом потоке чужой памяти.

Туман клубился, образуя всё новые и новые картины. Их становилось много… слишком много. Лица — плачущие, смеющиеся, старые и молодые. Леса, которые росли и сгорали. Реки, что меняли русло. Руки, тянущиеся к небу, и мечи, падающие в грязь. Каждая трещина на камне источала чужую жизнь, чужую боль, чужую надежду. Они заполняли всё пространство вокруг, смешивались, свивались, превращались в жуткое, непонятное наслоение монстров из света и тени. Воздух гудел от шепота тысяч голосов, сливающихся в один оглушительный, бессмысленный гул.

— Останови его! — закричала Рита, прикрывая уши ладонями. Её глаза были полны не страха, а ярости. — Он нас всех в эту трясину памяти затянет! Он не может выбрать одно!

Но Лынь, казалось, уже не слышал её. Его свирель выла, завывала, плакала, подчиняясь воле камня. Волег сорвался с плеча Крады и, описав круг, с криком налетел на мусикея, пытаясь клюнуть его в руку, прервать игру. Но что-то невидимое отшвырнуло птицу, и он с глухим стуком упал в мох.

Крада стояла, оглушённая вихрем образов. Сердце колотилось где-то в горле. Сквозь этот хаос она пыталась уловить что-то знакомое — силуэт гуся, форму камня. Но ничего. Только поток.

Камень был слишком стар, слишком полон. Он вываливал перед ними ВСЁ, что видел за тысячелетия. Как ребёнок, вытряхивающий на пол корзину с игрушками. Ему нужен был точный вопрос. Не крик в пустоту, а копьё, брошенное в самую цель.

Она сделала шаг вперёд, сквозь холодную пелену тумана, встала так близко к камню, что почти касалась его мшистого бока. И закричала, вкладывая в крик всю свою волю, на которую была способна.

— Ищи другие камни, играй про Гусь-камень…

Всё замерло на мгновение, звук свирели Лыня дрогнул и оборвался на высокой, вопросительной ноте.

Он понял. Не разумом — душой, что стала сейчас звуком, тетивой меж мирами. Он смолк, сделал короткий, глубокий вдох, как ныряльщик перед погружением в ледяную бездну. И прикоснулся к свирели вновь.

На этот раз музыка родилась не из воздуха, а из самой земли. Первые ноты были низкими, гулкими, как удар сердца горы. Поток образов замедлился, будто упираясь в невидимую стену. Лица стали таять, леса рассыпаться пеплом. Туман сгустился в одну точку перед Крадой, прямо у трещины, похожей на старый шрам. И там, в глубине, что-то проступило.

Краде почудилось, будто земля под её ступнями натянулась, как кожа на барабане. Болотная вода в лужах заходила мелкой, частой дрожью, совпадая с ритмом. В мелодии возник резкий, сухой, как щелчок, звук ломающейся кости. А за ним — лавина, память породы, слоистая и древняя, как сам мир.

И эта память стала подниматься.

Звук рос, ширился, превращался в глухой, всепоглощающий гул. Гул исполинской каменной гряды, что некогда касалась неба. В музыке Лыня были стук молотов глубин, кующих хребет земли, и свист ледников, стачивающих каменные бока, и тихий звон кристаллов, растущих в темноте веками. Это была тоска Неболтай-камня по цельности, по тому времени, когда он не валялся одиноким старым булыжником на равнине, а высился частью великой, молчаливой силы. Частью горы, имени которой никто не помнил, может, потому что некому тогда было давать ей имя.

Потом — первая трещина.

В мелодии возник резкий, сухой, как щелчок, звук ломающейся кости мира, который тут же рассыпался на тысячи осколков. Высокие, визгливые нотки — это откалывались острые скалы. Глухие, обвальные аккорды — рушились склоны. Музыка больше не пела, она плакала каменными слезами. В ней слышалось падение, распад, невыносимая тяжесть разделения.

Среди этого грохочущего хаоса родился один‑единственный голос. Он пробился сквозь грохот обвала — тонкий, чистый, полный такой щемящей тоски, что у Крады перехватило дыхание. Это была песня осколка. Одинокая, потерянная, блуждающая мелодия, которая то взмывала вверх, пытаясь вспомнить высоту, то падала вниз, в немое отчаяние. Она звала, искала в хаосе другие, родные по звучанию, обломки — грубый бас соседа‑валуна, звенящий дискант гальки. Но находила лишь эхо и тишину.

Музыка Лыня вобрала в себя эту тоску и выплеснула её наружу. Она показала боль и память камня о том, что он — часть, оторванная от целого.

Это была не карта и не надпись. Всего лишь тень от несуществующего здесь солнца. Она падала от воображаемой скалы и ложилась на воображаемую воду. И в очертаниях этой тени, удлинённой и заострённой, угадывался… клюв. Клюв огромной птицы. Вода под тенью стояла неподвижной, тёмной гладью, но Крада внезапно поняла, что течёт она не так, как все реки. Она стремилась вспять, в самую глубь земли. Тень держалась несколько вздохов, а потом дрогнула и распалась, словно её стёрла невидимая рука. Туман рванулся обратно в трещины камня, с глухим всхлипом, будто мир втянул в себя воздух. Свет в лишайниках погас.

Тишину, наступившую после, нарушало только тяжёлое, прерывистое дыхание Лыня. Он опустил свирель, и его рука дрожала. Лицо было бледным, осунувшимся, будто он только что вынес на своих плечах груз всех тех показанных судеб.

— Это не камень… Но что? — прошептала Рита, первая нарушив молчание.

— Нетеча, — выдохнули разом Лынь и Крада.

Девушка опустилась на зыбкую болотную почву.

— Только я не знаю… Не видела никогда, как она делает такой поворот. Надо искать место, где тень от скалы на рассвете падает, как клюв гусиный. И где вода бежит… не туда.

— Я знаю, — сказал мусикей. — Ну, конечно же, я знаю, где это место.

— Возвращаемся на Заставу? — словно сама себе пробормотала Крада. Она понимала, что рано или поздно придётся это сделать, и даже скучала по дому и по Лизуну, но укоризненные тени жителей селитьбы, надежды которых она не оправдала, всякий раз вставали перед ней словно наяву.

— Это далеко от Заставы, — произнес Лынь. — Но для меня не имеет такого уж большого значения.

Крада посмотрела на него.

— Спасибо. Я… я думала, ты не справишься.

Мусикей слабо улыбнулся, вытирая со лба капли пота, больше похожие на росу.

— Почти и не справился, шальная. Ты задала вопрос в последний момент. Он… он и правда похож на ребёнка. Дал ему волю — заиграется, затопит всех.

Волег, оправившийся от падения, подлетел и сел на камень, теперь уже обычный, немой и холодный валун. Он посмотрел на Лыня своим жёлтым глазом, и во взгляде этом было уже не столько презрение, сколько тяжёлое, неохотное признание.

— Ох ты ж, — вдруг всплеснула руками Крада. — Мы ж про Харю-то…

Она повернулась к Рите, но взгляд ведьмы, острый и пристальный, был целиком направлен на Лыня. Она разглядывала его с ног до головы, с холодной, почти хозяйской оценивающей внимательностью, с которой осматривают новую лошадь или незнакомый, но многообещающий инструмент.

Лынь, всё ещё бледный, почувствовал этот взгляд. Он медленно выпрямился, привычной легкой улыбкой пытаясь вернуть ускользающую небрежность.

Рита проигнорировала его улыбку. Она сделала шаг вперёд, скрестив руки на груди.

— Мне кажется, я знаю, как эту проблему с Харей решить, — произнесла она медленно, растягивая слова. В её тоне было нечто, заставившее Краду насторожиться, а Волега на камне с тревогой повернуть голову.