Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 58)

Они вывалились на небольшую открытую поляну, в центре которой, освещённый бледным светом начинающего всходить месяца, стоял пень. Огромный, дубовый, будто спиленный век назад.

— Рита, — Крада в изнеможении осела на землю. — Мы к этому пню уже третий раз выходим. Я его помню.

Ведьма обернулась, её лицо в темноте было бледным пятном. Она осмотрела поляну, поваленную берёзу с обломанными сучьями, похожими на костяные пальцы.

— Шиш поганый, — беззлобно выругалась она. — Да, были. Час назад.

Они сменили направление, стараясь идти по памяти о положении звёзд. Но звёзды словно прятались за рваные клочья облаков, которые не плыли, а просто висели. Через полчаса Крада снова увидела тот самый пень. И поваленную берёзу. И на земле — свежий, их собственный, след.

— Опять, — прошептала она, и в голосе её зазвучала усталая безнадёга.

— Он водит нас по кругу, — кивнула Рита. — Леший, как он есть! Старого я по осени извела, а это кто у нас тут нарисовался?

Из кустов раздалось поросячье хрюканье, и в тот же момент стремительная тень внезапно с тёмной высоты спикировала вниз. Кусты затрепыхались, и из них выкатился, кубарем, мохнатый, бесформенный клубок, больше похожий на спутанный комок корней и мха, чем на живое существо. Следом, подгоняя острым клювом визжащий ком, появился кречет.

— От ты ж… — всплеснула руками Рита. — Лешачонок! Молоденький совсем, кто ж ты такой будешь? Лес-то по родству передается… Значит…

Клубок на земле дёрнулся, застонал. Из него что-то начало вытягиваться — не вставать, а именно расправляться, как разворачивается смятый, сырой лист бумаги. Комок мха и сучьев вытянулся, выровнялся, обрёл подобие фигуры.

Перед ними стоял лешачонок.

Невысокий, тощий до тщедушности. Не человек, но уже и не просто лесная нежить — что-то промежуточное, неустойчивое. Его кожа была бледной, нездоровой, как шляпка поганки, просвечивающей в сумерках. Всё тело казалось скроенным из корявых прутьев и обтянутым этой странной древесно-кожей. А лицо… Оно было не живым ликом, а маской из старой, потрескавшейся берёсты, с двумя узкими прорезями вместо глаз. И в этих прорезях, в самой их глубине, тлели два крошечных, зелёных огонька. В них горела чистая, незамутнённая, детская обида.

Он тряхнул головой, с него посыпались сухие иголки и мох, и зашипел. Звук был похож на то, как ветер гуляет в пустом дупле, вырывая оттуда последние клочья паутины.

— Значит… значит, ведьма, ты дядьку моего извела, — выдохнуло лесное чудище. — Весь лес трещал тогда… Ая в дупле сидел, дрожал. А теперь… — он кивнул в сторону Волега, который, не сводя с него глаз, чистил клювом перо на крыле, — … ещё и своего сынка пернатого натравила. Думал, заиграю просто, попугаю до усрачки… а раз так — не проси пощады! В трясину заведу! В самую гнилую, в самую глухую, где кости не находят…

Он скомкался снова, не в клубок, а в нечто низкое, стелющееся, и побег прочь, в сторону чащи, растворяясь в ней с тихим шорохом, словно ящерица под корягой.

Крада рванулась в погоню, но Ритина рука, твёрдая и холодная, сжала её запястье.

— Стой. Не надо. Сопливый ещё, пусть живёт…

— Да он же нас заведёт на верную гибель! — вырвалось у Крады.

Взгляд ведьмы стал очень-очень хитрым. Не просто умным, а старым, как сам лес, знающим все его обходные тропки и ловушки. Она медленно, преувеличенно выразительно подмигнула Краде одним глазом: «Говорю же — сопливый, глупенький…».

И тут же, переключившись, заломила руки и громко, на всю округу, простонала:

— Ох, только не в трясину! Мокошь всемогущая, только не к этому проклятому Неболтай-камню!

Её голос, полный наигранного ужаса, раскатился по спящему лесу и, казалось, повис в воздухе, ожидая ответа.

И ответ не заставил себя ждать.

Лес снова зашевелился, но теперь тропинки не замыкались в порочный круг. Они стали расходиться веером, уводя всё дальше от знакомых ориентиров. Звуки — плач, смех, звон бубенцов — теперь не пугали, а словно подгоняли, указывали направление: «Сюда, сюда, глупые люди! Здесь ваш конец!».

Рита шла, преувеличенно спотыкаясь, громко вздыхая и шепча: «Ой, куда ж мы идём, ой, пропадём», а сама ей подмигивала: «Вот уж не ждали, что проводник такой хороший подвернётся». Крада, поняв игру, старалась изобразить на лице отчаяние. Она даже ущипнула себя за руку, чтобы глаза наполнились слезами.

Чаща становилась реже, воздух — тяжелее и кислее. Под ногами вместо хрустящих веток начал шуршать оттаявший из-под снега мох, а потом и вовсе раздалось сосущее, противное хлюпанье. Наконец лес расступился в последний раз, и они вышли на край. Не на полянку, а на гнилой, зыбкий берег. Перед ними лежало болото Гусёк. Огромное, молчаливое, укрытое предрассветным туманом, который стлался над стоячей водой, как саван. Кое-где из топи торчали кривые, голые ветви утопших деревьев — чёрные костяные пальцы, вцепившиеся в серое небо. Пахло спёртой водой, железом и тленом.

И посреди этого мёртвого царства, на небольшом островке, темнел Он. Неболтай-камень. Огромный, грузный, будто не упавший с неба, а проступивший из самой глубины болота. Он был тёмно-серым, почти чёрным, испещрённым трещинами и лишайниками цвета запёкшейся крови. Древний, немой, поглотивший в себя столько тайн, что от него веяло не силой, а невыразимой, каменной усталостью.

И на нём кто-то сидел. В белой рубашке до колен, светлых штанах заправленных в высокие сапоги из нежного зелёного сафьяна. И в руках у него была… была…

— Лынь! — со всей дури завопила Крада.

Глава 12

Мудр разум, короток язык

Крику, сорвавшемуся с губ Крады, мог бы позавидовать любой соловей-разбойник. Это был не просто возглас, а выплеск всего — долгого страха, усталости от пути, лешачьей мороки, леденящего ужаса топи. И внезапного, ослепительного, невозможного узнавания. Его белая рубаха была безупречна, сафьяновые сапоги — словно из модной лавки. Даже здесь, в самой гнилой топи, он выглядел так, будто только что вышел из светлицы какого-нибудь княжьего терема.

— Лы-ы-ынь!

Мусикей, казавшийся неотъемлемой частью древнего валуна, как лишайник или трещина, ожил одним движением, медленно, с ленивой грацией кошки, повернул голову.

Рита замерла, её глаза стали холодными, как льдинки. Она чувствовала исходящую от него мощь, завёрнутую в шелк и насмешку. Волег стремительно бросился между мусикеем и Крадой наперерез.

Но девушку уже ничто не могло удержать. Она, забыв про всё и всех, неслась к Лыню. Радость сменилась на гнев, клокотавший всю зиму и вырвавшийся внезапно наружу.

— Ты! Шальной обозвал, хвостом махнул и был таков! Бросил нас с Волегом в том лесу! Из-за тебя я в Бухтелках застряли, с Мороком едва сладили!

Уже в шаге от него готова была вцепиться в белоснежную ткань. Но остановилась, потому что Лынь улыбнулся.

— Тише, тише… Убьёшь молнией из глаз, шальная, или в объятиях задушишь.

Голос его звучал ровно, будто не было ни долгих месяцев разлуки, ни обид, ни тревог. Он чуть склонил голову, и в этом движении читалась та самая насмешливая учтивость, от которой у Крады всегда сжималось сердце — то ли от злости, то ли от того, чего она никогда не решалась назвать.

— Ты… — девушка отступила на полшага, спрятала за спину руки, которыми готова была обвить шею самой любимой головы Смрага-змея. — Как ты здесь?

Он кинул насмешливый взгляд на её запястье.

— А… Ну, конечно… Наручь, она так и не снимается. А чуть раньше не мог?

Оцепеневшая до сего момента Рита наконец-то пришла в себя, шагнула вперёд. Её голос прозвучал холодно, как внезапный зимний ветер:

— И кто это, Крада?

Волег, занявший место Лыня на Неболтай-камне, презрительно отвернулся.

— Это Лынь, Рита. Старый друг. Мой и… мамин.

— Скорее в таком порядке: мамин и твой, — поправил Лынь.

— Ну пускай, — согласилась Крада. — Ты что маму потерял где-то, что нас с Волегом в лесу бросил. Это Рита, матушка Волега. Она немного… как бы…

Волег на камне резко повернул голову. Его жёлтый глаз, неумолимый и острый, впился в Лыня.

— Ведьма, — закончила за Краду Рита. Она ещё раз с ног до головы осмотрела Лыня, демонстративно задержала взгляд на тонкой свирели в его изящной руке. Кивнула. — Дудку не просто так сюда принёс?

— Да он с ней не расстаётся, — объяснила Крада. — Это же Лынь, Рита, мусика — его душа. Только такая… Ты не обижайся, — кивнула она Лыню, — но от твоей мусики у меня всё внутри переворачивается, лучше ты не играй при мне.

— Наоборот, — как-то хищно нацелилась взглядом на руки мусикея Рита. — Ты, дружок, не так-то прост, и дудка твоя…

— Это свирель, — поправил Лынь, склонив голову чуть набок, улыбаясь так, будто они с Ритой уже были заодно.

— Свиристелка твоя, — не сдавалась Рита, — она же и из камня душу может вынуть, так?

— Догадливая, — кивнула обаятельная голова Смраг-змея. — И очень симпатичная. — Лынь сделал полушаг вперёд, и тень от него на мгновение упала на Риту, холодная и тяжёлая. — А из ведьмы могу вытащить старую боль. Хочешь попробовать?

— Ой, ой, — испугалась Крада. — Риту-то, змей-любак, не трогай. Она не вдова совсем… Наверное… Хватит с тебя несчастной Ярки.

— А Ярка-то… Она откуда? — Рита не поняла.

— Так… В общем, этот змей… Он Смраг, его вторая голова и есть тот самый Ярынь, по которому Ярка убивается, — пояснила Крада. Ну, так себе пояснила, не очень, но место тут на болоте совершенно не подходило для пространных бесед. — В общем, мы к Неболтай камню пришли, чтобы вопросы ему задать. Про Гусь камень и Харю, которая к Море прицепилась… Ой, я тебе потом расскажу, если прощения попросишь за то, что… За всё, в общем.