Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 56)

— И сколько же у тебя этих подземных кладовых? — выдохнула Крада, но Рита сделала вид, что не услышала вопроса.

— Осторожно, скользко, — бросила она, исчезая в темноте первой.

Крада и Ярка, переглянувшись, стали спускаться. Ступени под ногами действительно были ледяными и немного липкими, будто покрытыми инеем изнутри. Внизу оказалось не подполье, а погребок. Небольшой, выдолбленный в глине, но с потолком и стенами, укрепленными почерневшими от времени и чего-то ещё балками. И он был полон.

Свет от кованого фонаря, который зажгла Рита, выхватывал из мрака немыслимые вещи. Не банки с корешками или жуткими частями упырёнышей. На грубо сколоченных полках стояли сосуды: стеклянные шары, внутри которых бились и клубились молочно-белые туманы, будто пойманные бури. Медные чаши, наполненные жидкостью чернее ночи — она не отражала свет, а поглощала его, и на поверхности колыхались маслянистые разводы. Но больше всего было камней. Плоских, гладких, разных оттенков — от сизого до кроваво-ржавого. И почти в каждом, будто вмурованная в саму породу, застыла тень. Иногда похожая на искажённое лицо, иногда на коготь, кое-где — просто на клубок отчаяния, у которого нет формы.

— Мокошь всетворящая, матерь мира… — выдохнула Ярка, замирая на последней ступеньке. — Это… это всё…

— Не трогай, — предупредила Рита. — Здесь не все вещи спят.

Крада подошла к ближайшей полке. Её тянуло к одному из синеватых камней. Внутри, в самой его глубине, пульсировал слабый, холодный свет. И от него веяло… знакомым. Не памятью, а ощущением. Так же сжимало живот от бессилия, так же темнело в глазах, когда в Бухтелках из полыньи тянуло бледным, синим, нечеловеческим. Только этот ужас был старше, мудрее, как будто его выдохло само болото, а не один утонувший ребёнок.

— Что это? — прошептала она, не в силах отвести взгляд.

— Мои главные запасы, — коротко сказала Рита, подходя. Её голос в этом каменном мешке звучал глухо, будто из другого мира. — Когда я нечисть разделяю, иногда получается от тела эхо отстроить. Ну такое… То, чем она жила на самом деле. Страх, ненависть, наслаждение. Это в некоторых мирах эмоциями называется. Вот я их и собираю, когда выделить удаётся. Пригождается…

Она провела пальцем по тому самому синему камню. Тень внутри дрогнула, словно потревоженная, и по коже Крады побежали мурашки.

— Для оберегов, — продолжила Рита, — чтоб чужие обходили стороной. Для зелий, сон навеять или память стереть. И для тёмных дел, про которые лучше не спрашивать.

Она отошла к дальней стене, где на узкой полке стояли не камни, а небольшие свинцовые коробочки, похожие на гробики для лялек. Открыла одну со скрипом. Внутри, на чёрном, бархатистом ложе, лежал осколок минерала. Он был прозрачным, как первый лёд на луже, и таким же хрупким на вид. Но внутри него бушевало целое крошечное ненастье — клубился и переливался туман, и если вглядеться, в его вихре угадывались обрывки чего-то жутко знакомого: шёпот, ползущий по спине, и ощущение того, что за тобой следят из самой густой чащи.

— Это эхо наваждения Лешего, — пояснила Рита, видя немой вопрос в глазах Крады. — Из нашей чащи, за Мёртвой речкой. Лет десять назад водил путников по кругу, пока они с голоду не падали или с ума не сходили от безнадёжности. Очень сильное эхо, в нём много всего.

Ярка, робко подкравшаяся, скривилась.

— И вы хотите этим… моровку кормить? Да она же с катушек съедет окончательно!

— Не кормить, — поправила Рита, и в её голосе впервые прозвучала не грубость, а терпеливое, почти учительское объяснение. — Предложить. Это как… концентрированный бульон из той же среды, где она родилась. Чистая энергия состояния, которое её питало. Игра, морок, наваждение, азарт — её родная стихия.

Крада взяла коробочку. Камень был ледяным на ощупь, но внутри него что-то пульсировало — слабым, неживым, но настойчивым светом. Она почувствовала, как по пальцам бегут крошечные, игольчатые разряды — не боль, а предупреждение.

— Как это дать? — её голос прозвучал хрипло.

— Просто положи у входа, — сказала Рита, закрывая коробочку и вручая её Краде. — Не лезь к ней, предоставь выбор: взять или не взять. Это и будет событие. Маленькое, но в её состоянии — целое приключение.

Они вернулись к погребу. Крада опустилась на колени у люка. Холод от земли и тяжёлых брёвен сразу просочился сквозь шубейку. Она открыла коробочку, вынула тот самый синий камень. В сумерках он замерцал собственным, тусклым, болотным светом. Она аккуратно просунула его в щель между крышкой и срубом — туда, где было темно и пахло спёртым холодом, — и отпустила.

Камень упал беззвучно, будто в воду.

— Вот, — прошептала Крада, прильнув лицом к щели. — Это твоё. Если захочешь.

Ничего не произошло. Сначала.

Но через несколько минут из темноты донесётся слабый, шуршащий звук. Не ползанья. Скорее… принюхивания. Потом — тихий скрежет, будто кто-то провёл когтем по льду.

И наконец раздался голос. Едва различимый, полный той же усталости, но уже не пустой.

— … Мо-ё-ё?.. — проскрипело из темноты.

— Твоё, — сипло подтвердила Крада. — Бери.

Послышался звук, от которого у Ярки дёрнулось плечо, — тихий, сочный хруст, будто кто-то раскусывает крупную градину. Потом — довольное, глубокое урчание, похожее на ворчание спящего медведя.

Рита, стоявшая поодаль, медленно выдохнула струйку пара в холодный воздух.

— Работает, — без эмоций констатировала ведьма, но в уголках её глаз дрогнули морщинки. — Значит, цепляется за жизнь. Теперь будет чем кормить, пока не придумаем, как этого Отетя от неё отодрать и навсегда изничтожить.

Глава 11

С лешего вырос, а ума не вынес

Весна ворвалась, как пьяный в чужую избу. Хляби небесные разомкнулись, обнажив солнце — не робкое уже, а яркое настолько, что за пару дней превратило мир в огромную, дымящуюся паром лужу. Вода стояла в сенях по щиколотку, а с крыши ягушки низвергался непрерывный грохочущий поток, смывавший последний снег и обнажавший чёрную, жадную землю. Всё текло, капало, бурлило. Пруд за баней вышел из берегов, затопив старую сеть Риты и превратившись в мутное, неспокойное озерцо. Только кое-где, в самых тенистых омутах, ещё дымились грязные островки льда, словно раздумывающие: уже растаять или ещё погодить.

В такую погоду из ягушки, брезгливо стряхивающей грязную талую воду с лап, лучше было не высовываться. Варька, окончательно окрепший и теперь снова неугомонный, как сорока, строил кораблики из коры и запускал их в бурные ручьи прямо с крыльца избы. Ярка, Крада и Рита коротали дни за нехитрыми домашними делами — чинили обувь и одежду, сушили на печке сухари впрок, перебирали оставшиеся богатства тех сундуков ледяного бога, что Крада благоразумно выгрузила из саней перед поездкой в Крылатое.

Именно в один из дней, когда солнце уже начало припекать по-настоящему, а с крыш капало с таким звонким упорством, что ломило в висках, вернулся Волег.

Он влетел в сени не с привычным гордым клёкотом, а почти бесшумно, с трудом опустившись на знакомую балку. Вид у него был, что называется, «битый-перебитый». Перья на груди и спине взъерошены, несколько маховых вырваны с корнем, а между крыльев зияла неглубокая, но длинная плешь: на тонкой птичьей коже темнела узловатая, уже затянувшаяся нитка шрама — след от чужих когтей.

Крада, услышав шорох, вышла в сени проверить, кто там ворочается, и замерла.

— Волег? На кого ты нарвался?

Она осторожно, почти с благоговением, подошла и протянула руку. Кречет не отпрянул. Он позволил ей кончиками пальцев коснуться горячей, пульсирующей кожи под редкими перьями. Шрам был неровным, рваным — не укус, а именно царапина, но оставленная с такой силой, что коготь прошёл до кости.

— Ну и где ты шлялся? — прошептала Крада, в её голосе прозвучали и тревога, и накопившаяся усталость от разлуки. — У нас тут чего только не случилось, пока ты своими делами занимался. Я у дядьки погостила… — она горько усмехнулась, — ну как погостила… Порог понюхала, о маме узнала, да восвояси и ушла. Потом Рита Харю в бане не удержала, мы этого Отетя сначала с Варьки сводили, а теперь думаем, как Мору от него избавить. Сидит она у нас в погребе, ест лешачьи наваждения… А ты всё летаешь где-то и летаешь…

Она ждала, что он клюнет её за палец в ответ на упрёк, или курлыкнет, или просто отвернётся. Но Волег лишь тяжело дышал, его острый взгляд был устремлён куда-то внутрь себя, в воспоминания о небесных битвах, о которых никто никогда не узнает.

— Неболтай-камень, возможно, и с Морой может помочь…

Крада вздрогнула. На мгновение ей померещилось, что это Волег заговорил — низким, женским, усталым голосом. Но это оказалась Рита, незаметно вышедшая в сени.

— Он же не просто булыжник, — продолжила ведьма, обращаясь уже к Краде. — Он столько всего видел, столько слышал… И всё в себе держит. Если найдём способ его разговорить, не просто тайну выманить, а заставить помочь… Он может знать рецепт. Или ритуал. Как отсоединить одну сущность от другой, не убив ни ту, ни другую.

— Опять «найдём способ»? — прорвалось у Крады всё накопленное за зиму раздражение. — Да что ж всё так всегда через пень-колоду, наугад да на авось!

— А ты где видела такое, чтобы всё сразу получалось? В дитячьих посказёнках? Тут, знаешь ли, настоящая жизнь, в которой от количества страданий качество выполненной цели не зависит…