Евгения Райнеш – Любимый кречет шальной Крады (страница 55)

Крада чуть не плакала, но сдерживалась.

— Друг, — с нескрываемым скепсисом протянула Ярка. — Подружка у тебя, значит, нелюдь. Ну что ж, по твоей части это привычно. — Она кивнула в сторону сеней, где на балке сидел, нахохлившись, Волег-кречет.

Хорошо, что Рита как раз отвернулась и не видела.

— Она в себя не приходит. Лежит. От неё… — Крада искала слова, — от неё теперь пахнет той же штукой, что сидела на Варьке. Только в сто раз сильнее.

— Потому как Харя Отетя теперь на ней, — хриплым от натуги голосом сказала Рита, поправляя поленья в печи кочергой. Она не глядела ни на кого, её лицо в свете пламени было жёстким, как изваяние. — Переметнулась. Испугалась, что её из тёплой берлоги сейчас на дно потянут, и прыгнула на первое попавшееся существо, которое искренне устало. А твоя подружка, — она бросила взгляд на Краду, — видно, от души старалась, играя в утопленника. Выдохлась. И стала идеальным домом.

— Что с ней теперь будет? — тихо спросила Крада.

— А хрен его знает, — честно ответила ведьма, отбрасывая кочергу в угол с таким звоном, что Ярка вздрогнула. — С людьми-то ясно — заедает волю, превращает в овощ. А с нечистью… — Рита прикусила губу, и на мгновение в её глазах мелькнуло не привычное всезнайство, а редкая неуверенность. — Может, сгинет. Не выдержит чужой сущности, которая червём в яблоке прогрызёт насквозь, и сама издохнет. Может, сживётся. Срастётся, как кость после плохого перелома — криво, но своя. А может, станет чем-то третьим. Опасным. Потому что лень, помноженная на силу моровки… это тебе не шутки.

— Надо её забрать оттуда, — решительно сказала Крада. — Нельзя оставлять у воды. Что с ней будет, когда солнце сильнее припечёт? Или… вообще? Она же с трудом шевелится.

— И как ты её заберёшь? — фыркнула Ярка. — На руках понесёшь? Она, вроде, лёгкая.

— Нет, — покачала головой Крада. — Ей живое тепло нельзя. Она как бы тает от него. Дева-то снежная.

— Есть вариант, — Рита вытерла руки о фартук. — Недалеко от бани у меня вырыт погреб. Там… В общем, ледник для моих особых дел, устроенный по совести. Даже в жуткий зной он держит лёгкий иней. Для снежной девы сейчас — самое то. Прохлада, темнота, покой. Пока хоть под присмотром будет.

— И как мы её туда дотянем? На салазках? — съехидничала Ярка.

Рита посмотрела на неё так, что Ярка тут же смолкла.

— Надо будет — на волокуше дотащим. Но попробуем иначе, там недалеко. Крада, ты с ней как-то договариваешься. Сможешь уболтать сдвинуться с места? А мы — к бане, снег на погребе расчищать.

— И я с вами, — подал голос Варька, вскочил, скидывая одеяла, как капустные листья. Но тут же охнул, осел обратно на лавку. Слаб ещё был, но все, хоть ничего и не сказали, но обрадовались. Прежний мальчишка вернулся.

— Стой, — деланно грозно застрожилась Рита, но глаза её, эти вечно прищуренные щёлочки, улыбались. — Чуть не сгинул, пока с тебя эту Харю снимали, она ещё этот вкус очень хорошо помнит. Унюхает след, может, и назад захочет. Нельзя тебе туда! Сиди, печь стереги. Да смотри, чтобы щи не убежали.

Варька сделал вид, что послушался, обиженно надув губы, но в его взгляде читалось облегчение. Силы и правда были на исходе.

Через десять минут все, кроме него, стояли у порога, глядя на неподвижную фигурку у проруби. Солнце, спрятавшееся за лес, окрасило край неба в грязновато-розовый цвет. В этом свете Мора на снегу казалась не живой тварью, а странным, выброшенным водой бугром тёмного льда.

Крада сделала шаг вперёд. Подошва её пима провалилась в подтаявший наст с тихим хрустом.

— Я одна пойду.

— Ага, а если она тебя цапнет? — зашипела Ярка, хватая её за рукав.

Крада мягко, но настойчиво высвободилась.

— Она и раньше меня не цапала, с чего ей под Харей Отетя такие резкие движения совершать? Мора сейчас, наверное, самая безопасная нелюдь на всю округу.

Она медленно подошла к Море, стараясь не хрустеть снегом. Расстояние в два десятка шагов показалось бесконечным. С каждым мгновением запах усиливался — не просто усталости, а разложения воли. Сладковатый, тяжёлый, как брожение перезревших, тронутых гнилью ягод. От него слезились глаза и ныла переносица.

Мора лежала в той же позе с прикрытыми веками. Тонкая, полупрозрачная кожица на её острых костяшках поблёскивала в последнем свете, как мокрая галька.

Крада опустилась на корточки в двух шагах от неё, не касаясь.

— Мора, — позвала она тише, чем шёпот ветра в камышах. — Слышишь? Нужно идти. Солнце пригревает всё сильнее. Ты же знаешь, что будет, если завтра оно поднимется выше? Мы приготовили для тебя холодное, тёмное место. Всё, как ты любишь. Это совсем недалеко. Видишь баню? Несколько движений — и ты на месте. Можешь спать, сколько захочешь в полной безопасности. Никто не потревожит.

Моровка не шелохнулась. Крада почувствовала, как в горле снова собирается тугой ком. Она закусила губу, заставив боль прояснить мысли.

— Ты помогла мне. Теперь моя очередь. Доверься.

Прошла ещё одна бесконечная минута. Потом веко моровки, то, что было ближе к Краде, дрогнуло. Не поднялось — именно дрогнуло, как занавеска от слабого сквозняка. Потом приоткрылось на волосок. Из щели блеснул тусклый, мутный глаз. Когда-то голубая радужка в нём стала цвета застоявшейся лужи, в которой уже начали расти тина и ил.

Губы моровки, тонкие и синеватые, чуть шевельнулись.

— … Тя-же-ло… — проскрипело оттуда, и звук был таким сухим, будто тёрлись друг о друга два старых камня.

— Я знаю, — быстро сказала Крада. — Я вижу. Но мы поможем. Не нужно вставать. Просто… поползи. Вон туда, видишь? Мы дорожку тебе расчистили до самого погреба. Там холодно и темно, и можно будет отдохнуть по-настоящему.

Казалось, прошла вечность. Крада уже начала подумывать, что её слова разбились о непробиваемую стену лени. Но потом Мора слабо пошевелила одной ножкой. Не сгибая, а просто дёрнув ею, как спящая собака. Затем другой. С негромким, похожим на всхлип стоном она перекатилась на бок. Её движения были мучительно медленными, будто моровка тащила на себе невидимую гору. Отталкиваясь слабыми конечностями, она поволочилась по снегу, оставляя за собой не след, а влажную, тёмную борозду, будто кто-то тянул что-то тяжёлое.

Ярка, наблюдавшая издалека, ахнула, зажав рот ладонью.

— Ползёт! Мокошь всетворящая, она и правда ползёт!

Мора, словно слепая личинка, доползла до берега пруда, Ярка отпрыгнула, когда маленькая моровка оказалась совсем близко. Небольшой склон, ведущий к бане, она преодолела с геройским для ее состояния порывом, оставляя за собой влажный след и этот густой, давящий запах апатии. Крада шла рядом, ободряя и вдохновляя, главным образом, обещая долгожданную прохладу и покой.

Рита стояла у расчищенного люка с поднятой тяжёлой крышкой, лицо её было непроницаемым.

Наконец, Мора доползла до него. Она заглянула в прохладную темноту, откуда пахло землёй, кореньями и вечным холодом. И, беззвучно съёжившись, скатилась туда. Раздался тихий, мягкий шлёпок.

Рита опустила крышку. Щёлкнул засов.

— Ну вот, — хрипло сказала Рита, вытирая лоб. — Теперь у нас рядом с ягушкой живёт уставшая нечисть с прилепленной к ней Харей Отетя. Веселуха.

Ярка обречённо вздохнула, подбоченясь.

— Ну, хоть не в доме. А то я уж думала, вы её на печь уложите рядышком с Варькой.

Рита бросила на неё усталый, но колючий взгляд, а потом перевела его на Краду. Девушка стояла, не отрывая глаз от запертого люка, будто могла видеть сквозь толщу дуба и земли ту маленькую, тёмную фигурку на дне. На её лице была не печаль, а тяжесть каменной ответственности.

Ведьма подошла к ней и неожиданно мягко, по-матерински, положила руку ей на плечо. Крада вздрогнула от прикосновения.

— Мы что-нибудь обязательно придумаем, — сказала Рита, и в её обычно резком голосе прозвучали редкие, утешающие ноты. — Вытащим, как Варьку вытащили. Только выясни сперва, чем её, бедолагу, пока кормить.

— По дороге она несколько дней ничего не брала, хотя я предлагала. — Растерянно сказала Крада, припоминая. — Ни хлеб не брала, ни ягоды. Мора… играла. Ей нравилось, когда что-то происходит. Страшное, или смешное, или непонятное. Она как будто этим… питалась, не едой, а сутью события. Когда всё вокруг двигалось, кипело, насыщалась водоворотом жизни или смерти. Кажется, она мудросплетённые оттенки не очень различала.

— Ну так устрой ей представление! — развела руками Ярка. — Спой, спляши, страшилку расскажи!

— Так теперь её не развлечёшь, — мрачно заметила Рита. — Событие для неё сейчас — это поднять веко.

Она пристально посмотрела на Краду, будто что-то взвешивая. Потом резко развернулась к ягушке, и полы её поношенного сарафана, прокатились по талому снегу.

— Иди за мной. У меня есть кое-что в подполье. Не для чужих глаз, но раз уж твоя подружка стала частью хозяйства…

Ярка тут же встрепенулась.

— Я тоже! Я ведь ученица, вроде как! Мне можно!

Рита обернулась, и её взгляд был таким острым, что Ярка отшатнулась.

— Можно. Но если слово кому скажешь… Знаешь, что будет?

— Поняла, поняла! — закивала та, состроив наивно-серьёзную мину.

Ведьма отодвинула потайную дверцу в углу внезапно выращенной ягушкой незнакомой горницы — не просто половицу, а тяжеленный щит из почерневшего дуба, замаскированный под неровности пола. Под ним зияла чернота и тянуло таким холодком, что аж зубы свело. Лестница, больше похожая на приставную, уходила вниз, в звонкую, густую тишину.