Евгения Потапова – Аделаида Крестовская. Карты судьбы (страница 9)

Мы спустились на первый этаж. У кабинета Петра Ильича Маша остановилась, постучала робко, пискнула:

— Привела, барин.

— Входи, — раздалось из-за двери.

Я толкнула дверь и вошла. Пётр Ильич сидел в том же кресле у камина, будто и не ложился всю ночь. На столике рядом стоял чай, лежали какие-то бумаги. При дневном свете он выглядел ещё более болезненным — желтоватая кожа, тёмные круги под глазами, осунувшееся лицо. Но взгляд оставался острым, цепким.

Жуткие ноги барина мокли в тазике. На коленях перед ним стоял лакей — молодой низенький мужичок лет двадцати пяти, и пытался как-то отмыть язвы. Он поднял голову и посмотрел на меня каким-то усталым, тоскливым взглядом. Нос у него был заткнут турундами из тряпок. Теперь понятно, почему его особо не тошнило от этого гнилостного запаха.

— Доброго утра! — бодро сказала я, проходя в комнату.

— Доброго. Садись, Аделаида, — кивнул он на стул напротив. — Чай будешь?

— Буду, — кивнула я, усаживаясь. — Спасибо.

Он налил мне чай из пузатого чайника, подвинул сахарницу и тарелку с пряниками. Я сдержанно поблагодарила, но внутри всё ликовало — горячий чай, да ещё с пряниками, да ещё за барским столом. Прогресс. Но запах, конечно, портил всё, но мне ли выпендриваться.

— Ты вчера сказала, что у меня был дар, — начал он без предисловий. — И что я от него отказался. Откуда ты это взяла?

Я отхлебнула чай, чтобы выиграть время. Вкус был необычный — травяной, с мёдом, не чета пакетированному из моего времени.

— Просто увидела. Или почувствовала. У меня так бывает — иногда карты говорят, иногда просто знаю, — я небрежно пожала плечами.

— И часто у тебя так бывает?

— По-разному, — осторожно ответила я.

Пётр Ильич смотрел на меня, и я чувствовала, что он меня сканирует, оценивает, взвешивает. Такие люди, как он, не верят на слово, им нужны доказательства.

— Мой дед был знахарем, — сказал он вдруг. — Вятский, из раскольников. Его боялись и уважали. Он мог заговаривать кровь, лечить травами, видеть будущее. А мой отец от этого отказался — уехал в Петербург, стал купцом, нажил состояние. И запретил мне даже думать об этом, сказал: «Забудь, это для дикарей, мы теперь люди цивилизованные».

Он замолчал, уставившись в огонь.

— Я и забыл. Женился, детей нарожал, дело вёл. А потом… потом началось. Сначала сны. Странные, яркие, будто наяву. Я видел то, что должно случиться. Видел смерть жены за три дня — и не смог предотвратить. Видел, как сын попадёт в долговую яму — и не уберёг. Видел, как дочь выйдет замуж за негодяя — и промолчал. А потом ноги отказали. И эти раны, которые не заживают.

Я слушала и понимала, что это не просто история, это ключ к нему, к его доверию, к моему будущему в этом доме.

— Вы хотите спросить, можно ли это остановить? — тихо сказала я.

— Можно ли? — он поднял на меня глаза, и в них была такая мука, что у меня защемило сердце.

Я взяла карты, перетасовала, разложила на столе веером. В который раз я благодарила судьбу за то, что в детстве прабабка учила меня всему этому.

— Смотрите, — я указала на карты. — Ваш род — вот эта масть, пики. Сильная, тёмная, древняя. Дар — это черви, они рядом, но не смешиваются. Вы отказались — и они ушли. Но не совсем. Они здесь, вокруг вас, но не в вас. И пока они не войдут обратно, вы будете болеть.

— И как их вернуть? — спросил он хрипло.

— Не знаю, — честно сказала я. — Этому меня не учили. Но можно попробовать договориться.

— С кем?

— С теми, кто этот дар дал. С предками. С духами. С Богом — не знаю. Я только чувствую, а не знаю.

Впервые за столько лет я была откровенна с посторонним человеком, не обманывала и не притворялась, а говорила то, что думаю.

Пётр Ильич долго молчал, глядя на огонь в камине. Лакей тем временем закончил с ногами, осторожно вытер их, присыпал чем-то из баночки и замотал чистыми тряпками. Барин даже не взглянул на него — всё смотрел на пламя, будто там были ответы на все вопросы.

— Ступай, — бросил он лакею, не оборачиваясь. Тот бесшумно исчез, прихватив тазик с водой.

Я сидела, не шевелясь, боясь спугнуть эту странную тишину. В комнате пахло травами, гнилью и чем-то неуловимым — может быть, самой смертью, которая уже присела на краешек кресла и терпеливо ждала.

— Ты говоришь, договориться, — наконец произнёс Пётр Ильич. — А кто они? Предки? Я их не знал. Дед умер до моего рождения, отец о нём особо не рассказывал. Я даже не знаю, где его могила.

— Это не важно, — ответила я, сама удивляясь своей уверенности. — Они вас знают. Они всегда рядом. Смотрят, ждут. Иногда помочь хотят, а иногда — наказать.

— За что наказать?

— За то, что отказались. За то, что предали свой род. За то, что выбрали деньги и положение вместо крови.

Я говорила и сама себе удивлялась. Откуда во мне это? Я же обычная мошенница, шулер, проходимка каких много. Откуда эти слова, эти образы? Может, прабабка всё-таки что-то передала через поколения, а я и не знала? Может, во мне тоже течёт цыганская кровь?

Пётр Ильич тяжело поднялся, опираясь на подлокотники. Встал — и я увидела, каким он был раньше, до болезни — высокий, мощный, с широкими плечами и большой головой. Таким бы в поле работать, а не в кресле сидеть. Он взял в руки тяжелую трость.

— Пойдём, — сказал он вдруг. — Покажу тебе кое-что.

Я встала, одёрнула платье. Мы вышли из кабинета, прошли через анфиладу комнат, поднялись на второй этаж. Барин шёл медленно, опираясь на трость, но старался не хромать — видно, гордость не позволяла показывать слабость перед чужой.

Он остановился у массивной дубовой двери, достал из кармана ключ, долго возился с замком. Наконец дверь открылась, и мы вошли в комнату, заставленную старой мебелью, заваленную пыльными сундуками и коробами.

— Здесь вещи отца, — сказал Пётр Ильич. — И деда. Я ни разу не открывал этот сундук, как переехал в этот дом. Открой его.

Он указал на огромный кованый сундук в углу. Я подошла, попробовала поднять крышку — тяжёлая. Барин кивнул, я налегла сильнее, и крышка с противным скрипом откинулась.

Внутри лежали старые вещи: выцветшие рубахи, лапти, какие-то тряпки, деревянная посуда. И под всем этим — холщовый мешок, перевязанный бечевой.

— Доставай, — приказал Пётр Ильич.

Я вытащила мешок, развязала. Внутри оказались книги. Старые, рукописные, с обгоревшими краями. И ещё — колода карт, не похожая на обычные игральные, старше, страннее, с символами, которых я никогда не видела. Они чем-то походили на современное Таро.

— Это дедово, — глухо сказал барин. — Он умел по ним гадать. Лечить ими. Даже убивать, говорят, мог. Отец хотел сжечь, да не решился. Спрятал здесь.

Я взяла колоду в руки. Карты были тёплыми, будто их только что держали. И вдруг я почувствовала — они живые. Они смотрят на меня, оценивают, решают — достойна ли.

— Возьми, — сказал Пётр Ильич. — Ты говорила, карты к тебе просятся. Может, эти тоже попросятся. А я… я посмотрю. Если правда есть дар, они тебе откроются.

Глава 10 Сила рода

Я смотрела на колоду и боялась. Впервые в жизни я боялась карт. Эти были не для шулерства, не для обмана доверчивых дурочек. Эти были настоящие, гадальные. И они могли меня либо принять, либо уничтожить. Перетасовала — раз, другой, третий. Карты ложились в руку идеально, будто всегда здесь и были. Я разложила их на крышке сундука — и замерла.

Они сами выстроились в какой-то узор, который я не понимала, но чувствовала. В центре — я. Вокруг — какие-то символы, люди, дороги. Перед глазами закружились разноцветные картинки, которые складывались в образы, в историю, в рассказ.

Я стояла над картами, и мир вокруг исчез. Не стало пыльной комнаты, не стало Петра Ильича, не стало скрипучего сундука и запаха старой одежды. Остались только карты и то, что они показывали.

В центре расклада была я. Но не та я, что стояла сейчас в старом платье и ворованных кальсонах, а другая — в длинном тёмном одеянии, с серебряными нитями в чёрных волосах, с глазами, горящими изнутри. Старше, мудрее, страшнее.

Вокруг меня кружились символы. Змея, кусающая свой хвост — бесконечность, цикличность, вечное возвращение. Ключ — открытые двери, тайны, которые станут явью. Нож — разделение, выбор, отсечение лишнего. И сердце — живое, бьющееся, пульсирующее в такт моему собственному.

А потом карты показали людей. Я узнавала их, хотя никогда не видела раньше. Пожилая женщина в платке, с тяжёлыми золотыми серьгами, смуглой кожей и пронзительными чёрными глазами — бабка моей бабки, цыганка Рада. Руки её, изуродованные тяжёлой работой, всё ещё хранили ловкость — такие же руки были и у меня, только теперь без шрамов.

Рядом с ней — мужчина в чёрном, с жёстким лицом и цепким взглядом — прадед, шулер и картёжник, тот, от кого мне передалась ловкость рук и любовь к риску. А дальше — вереница лиц, мужских и женских, старых и молодых, и все они смотрели на меня.

— Кто вы? — прошептала я.

В ответ карты закружились быстрее, и я увидела дорогу — длинную, извилистую, уходящую за горизонт. По ней шли люди — те, кого я только что видела, и многие другие. Они шли и оглядывались, звали меня за собой.

— Иди, — услышала я голос. Женский, тёплый, с лёгким акцентом, который я где-то уже слышала. — Иди, не бойся. Мы ждали тебя.

Я сделала шаг и оказалась в другом месте — в шатре, старом, пёстром, с расшитыми золотом подушками и низким столиком. Горели свечи, пахло полынью и чем-то сладким, дурманящим. За столиком сидела та самая женщина — Рада и раскладывала карты. Точно такие же, как те, что были сейчас в моих руках.