Евгения Потапова – Аделаида Крестовская. Карты судьбы (страница 4)

Я подошла к ширме, еще раз осмотрела покойницу. Худенькая, бледненькая, волосы русые, мышиного цвета, руки тонкие, пальчики длинные. Как она умерла? Я осмотрела шею — следов удушья нет. Запястья — порезов нет. Тогда что? Яд?

На столике у кровати стоял пустой стакан и пузырек с остатками мутной жидкости. Я понюхала — опим. Или ладанум, как его называли в девятнадцатом веке. Н-кая настойка, которую в те времена продавали в аптеках без рецепта как успокоительное. Выпила всю бутылку — и уснула навсегда. Как хорошо, что у нас теперь такого нет. Правда, в последнее время перебор с цензурой, и народ всеми силами пытается зашифровать слова, которые не велят говорить.

Я смотрела на нее и чувствовала странную связь с этой мертвой девушкой. Она тоже была одна, тоже доведена до отчаяния, тоже не видела выхода. Только у меня в моей жизни был выбор — выживать любым способом, драться, обманывать, красть, но жить. А она выбрала смерть.

— Глупая, — прошептала я. — Могла бы уехать, начать новую жизнь, спрятаться… Но кто я такая, чтобы судить?

Я услышала какой-то странный треск, словно кто-то ломал тонкий лед. Подняла голову, чтобы понять, откуда идет звук. Сверху по стене постепенно расползался белый иней, громко пощелкивая и хрустя.

— Что за чертовщина, — я встряхнула головой, пытаясь прогнать наваждение.

Морозный рисунок на стене исчез.

— Так, хватит тут рассиживаться и рассматривать труп. Надо собрать все, что мне в этом мире пригодится, и свалить по-быстрому, пока никто не приперся. Начать надо с обуви, — я посмотрела на свои босые ноги, — Ходить босиком в этом мире неприлично и небезопасно.

Около порога стояли старенькие, стоптанные ботиночки.

— Хоть бы подошли и не были малы, — тихо проговорила я, натягивая ботинок покойницы.

Они были мне слегка великоваты.

— Велико, не мало, — я притопнула ногой, — Пойдет для сельской местности. Еще бы где-нибудь чулки раздобыть. А денег у тебя совсем не было, дорогая?

Я посмотрела на покойницу и пошла шариться по мебели, но, кроме пачки писем, ничего не нашлось, ни копеечки, ни грошика.

— Ни сумки, ни ридикюля, — скривилась я.

На вешалке висел какой-то мешочек из грубой ткани по типу такого, в каких у нас дети сменку носят. Заглянула туда, но и он был пуст.

— Блеск и нищета куртизанок, — вздохнула я и зачем-то запихнула туда эту пачку писем.

Затем сняла и аккуратно свернула скатерть, туда же отправились батистовые платочки, две чайные ложечки и пара чашки с блюдцем. Больше ничего в этом доме не было. Еще на столе стояла чернильница с пером, но я побоялась ей испачкать скатерть.

— Хоть бы газетки тут какие были, я бы завернула, — проворчала я, — Жаль такую штуку тут оставлять, в хозяйстве все пригодится.

Все же я нашла около голландки несколько огрызков. Натолкала бумажек в саму чернильницу, завернула ее и перо, и также тщательно завернула бутылочку с чернилами в газету.

— Хоть бы не протекло. Жалко, если скатерть испортит.

На комоде нашла несколько шпилек и деревянный гребешок. Вот его я брать не стала, побрезговала. Расчесала волосы пятерней, заплела их в тугую косу. Шпильки воткнула в косу — такие вещи надо держать в ближайшем доступе. Ни шапочки, ни шляпки у дамочки не было.

И в этот момент в дверь снова постучали. Но на этот раз стук был другой — мужской, тяжелый, уверенный.

— Елизавета Матвеевна! Откройте, полиция!

Я замерла. Полиция? Уже? Как они узнали? Эта баба с молоком не могла так быстро… Или могла?

Я оглядела комнату. Труп, пузырек из-под яда, предсмертное письмо на столе. И я — женщина без документов, без прошлого, без права на существование в этом времени. Если меня поймают — что я скажу? Что я из будущего? Отправят в сумасшедший дом, а в этом мире нельзя назвать такие места курортом.

В дверь забарабанили сильнее.

— Открывайте, или выломаем!

Я лихорадочно заметалась. Затем встала в середине комнаты, вдохнула, выдохнула, сдернула с вешалки подобие пелерины из тонкого драпа. Под ним обнаружилась ажурная шаль. Я быстро повязала ее на себя, затянув на спине узлом. Сверху накинула пелерину, а за спину мешок с чужим добром. Все равно он уже покойнице не понадобится. Жаль, нельзя прихватить с собой огромное зеркало в полный рост. Я бы и его уперла — зачетная вещица.

Пока я собиралась, все это время кто-то тарабанил в дверь и орал, угрожая выломать дверь.

— Не надо ничего ломать, — кричала какая-то баба с той стороны, вероятнее всего хозяйка дома.

Окно — единственный выход. Я подбежала, распахнула створки. Внизу булыжная мостовая, метров шесть, а может и больше. Я переломаю все себе ноги, а это не двадцать первый век, может и не зажить. Выглянула, сбоку находилась непонятная лепнина, никогда не разбиралась в архитектуре. Под окнами имелся выступ. Надеюсь, он меня выдержит. Перекинула ногу через подоконник, зацепилась подолом за торчащий гвоздь, рванула — ткань затрещала, но я высвободилась.

Последний раз обернулась и увидала, что у девицы на груди сидит какая-то огромная крыса величиной с собаку. Она на меня пялилась желтыми глазками, поводила маленьким носиком. На голове у крысы красовались маленькие рожки. Затем это существо показало мне неприличный знак и исчезло.

От такого видения я чуть не свалилась с уступа. Однако собрала всю себя в кулак, сосредоточилась и аккуратно прошла по уступу до непонятной налепленной фигне. Затем перелезла через нее и увидала водосточную трубу. Надо было до нее добраться, а потом спрыгнуть вниз.

Я услышала из открытого окна, как дверь затрещала под ударами.

Издалека послышалось ржание коня. По дороге ехала телега с сеном. Подождала, когда она приблизится, и оттолкнулась от стены, как делала это когда-то в детстве в бассейне. Если я оказалась здесь, в этом времени, значит, я для чего-то понадобилась Мирозданию, и оно не даст мне бездарно погибнуть или переломать ноги. Я, бултыхая ногами, приземлилась в повозку. По всем законам физики и не физики должна была что-нибудь сломать, но этого не случилось. Возница даже не почувствовал, что к нему кто-то плюхнулся в телегу, а продолжил свой дальнейший путь, наверно, был пьян.

Сняла со спины мешок, улеглась и положила его на грудь. Ехала и смотрела на серое мрачное Питерское небо. Сверху накрапывала мелкая морось. Я выжила пять лет тому назад, я выживу и в проклятом девятнадцатом веке. Потому что умирать я не собиралась. Ни тогда, ни сейчас, ни через сто лет.

Пы.сы. Ошибки в тексте допущены намеренно. Автор всё осуждает и ничего не рекомендует.

Глава 5 Конюшня

Постепенно я задремала, даже не задумываясь, куда меня везет повозка. Да и какая разница, все равно мне идти было некуда, а прятаться в подворотнях не особо хотелось, мало ли кого еще там встречу. Из сна меня вырвала чья-то брань.

— Митрофашка, оглоед окоянный, ты чего сено опять бросил во дворе! Оно денег стоит, а ты его так кинул. Отсыреет, сгниет, господские лошади исдохнут! Я тогда тебя выпорю при всем честном народе. Приволоку на главную площадь, сыму портки с тебя и буду пороть на потеху всему честному народу. Пьянь такая, небось, опять к рюмке по дороге приложился! Пьянь! Забулдыга! Питух! — орал мужской голос, периодически срываясь на фальцет.

— Так, надо валить, — подумала я. — Что-то не хочется, чтобы меня какой-то Митрофашка проткнул вилами в бок, когда будет сено выгружать.

Где-то вдалеке послышалось невнятное оправдательное бормотание. Вероятнее всего, возница брел в мою сторону.

Я чуть сдвинулась в сторону и выглянула из телеги. С правой стороны от меня находилась конюшня. Перевалилась через край, пригнулась и рванула в помещение.

В конюшне пахло лошадьми, сеном и навозом — привычный запах для девятнадцатого века, меня он вообще не раздражал, мне нравилось, как пахнут лошади. Я забилась в дальний угол, за огромные сани, перевернутые вверх полозьями, и затаилась. Платье было мокрым от мороси. Вот надо же, как меня вырубило-то, даже гадкая погодка не помешала. Еще бы я не уснула — в последние несколько лет после нападения я вообще плохо спала, меня мучали не только боли, но и бессонница.

Снаружи продолжалась перебранка. Митрофашка, судя по голосу, мужик лет сорока, пьяный в стельку, мычал что-то невразумительное в свое оправдание, а начальственный голос — видимо, управляющий или приказчик — крыл его матом с таким смаком, что я заслушалась. Некоторые выражения я даже не сразу понимала, настолько они были старомодными, но смысл улавливала: Митрофашке сегодня крупно не повезло.

— …Я тя, сукина сына, на конюшне запру! — орал управляющий. — Взашей выгоню, без жалованья! Чтобы духу твоего здесь не было!

— Барин, барин, простите, — заныл Митрофашка. — Я больше не буду, ей-богу, не буду! Бес попутал!

— Бес! У меня все бесом отговариваются! А ну пошел вон с глаз моих, чтобы к вечеру и духу твоего не было!

Я прижалась к саням сильнее. Шаги приближались. Митрофашка, судя по звукам, побрел куда-то в сторону конюшни. Я замерла, стараясь даже не дышать. Если он сейчас зайдет сюда, увидит меня — и что тогда? Баба в чужой конюшне, в рваном платье, без документов… Сдаст управляющему, а тот в полицию — и всё, конец моей вольной жизни в девятнадцатом веке, не успевшей начаться. Хотя, с другой стороны, вот нужна бы я им была, чтобы из-за меня полицию вызывать, выгонят за ворота взашей, как бродяжку, и делов-то.