Евгения Овчинникова – Хрустальные города (страница 2)

В феврале говорили, что война закончится через неделю, потом – через месяц, в середине апреля говорили об июне. Но она не заканчивалась, только разрасталась, как не потушенный вовремя пожар. Ее называли спецоперацией, или СВО, но в первый же день мама, оторвавшись от новостей, взглянула на Настю потемневшими глазами и сказала:

– Как ни назови – все равно война.

С ее началом мама пролежала на диване в гостиной две недели, листая новостные ленты. Лицо у нее осунулось, под глазами появились черные круги. Замечательные темно-русые волосы жирнились и путались. Это пугало больше, чем далекая война. Потом мама увидела, что ее знакомые нашли других знакомых, которые везли гуманитарку мирным жителям, оказавшимся на линии фронта, и мама включилась в работу. Объявили сбор. В гостиной отодвинули к стенам диван и стол, загнали в угол подвесные качели. В прихожей выросли башни сложенных картонных коробок.

Знакомые и незнакомые люди приносили вещи, лекарства и еду. Домофон звонил с восьми утра и до двенадцати ночи. Папа не выдержал и размагнитил дверь в парадную: звонок был слышен даже в его звукоизолированном кабинете. Дверь в квартиру тоже держали открытой. Мама написала в стихийно созданном чате, что можно просто заходить, и тогда деликатные горожане звонить перестали, но начали стучать. Несли зимнюю одежду, гречку и макароны, тушенку и рыбные консервы, детское питание, подгузники и шампунь. Горы вещей росли. Поток несущих не иссякал. Настя помогала встречать приходящих: бабушку с пакетом гречки, мужчину с антибиотиками в икеевской сумке, хорошеньких девушек с кошачьим кормом. Оказалось, кошачий корм тоже нужен на линии фронта: хозяева разъехались, а животные остались. Приходили люди вроде бы в приподнятом настроении, но видно было, что всем нехорошо.

После сбора последовала упаковка. Разложили по коробкам средства гигиены, питание, лекарства. Построили примерный маршрут – и оказалось, что нужно собрать понемногу всего в каждую коробку – чтобы отдавать по две-три штуки на дом или одну деревенскую улицу. Пришлось перепаковывать.

Когда первая партия гуманитарки была отправлена, маме стало заметно лучше. Настя и папа почувствовали облегчение. Атмосфера в доме, отражавшая настроение мамы в зависимости от событий в мире или на работе, потеплела, зима сменилась весной.

Внешне все было обычно. Настя ходила в школу, делала домашку, вечерами зависала с друзьями. По улицам ездили машины, сновали сосредоточенные местные и восторженные туристы. Под окнами больницы стояли родственники пациентов. Хмурилось небо.

Когда уехали первые грузовики, определился круг надежных людей. С самого начала было понятно, что квартира не подходит на роль волонтерского штаба, поэтому был найден подвал, и не где-нибудь, а в Казанском соборе. Теперь гречку и тушенку приносили прямо под колонны, в коридор из красного кирпича – бывшую хозяйственную подсобку. Метлы, швабры, ведра потеснили, на их место поставили столы. Настя приходила на сортировку тепло одетая, потому что подвал не отапливался.

Двадцать шестого марта был Колин день рождения. Праздновать никто не хотел, договорились посидеть вечером в Некрасовском. Настя выпила полбутылки пива, и Коле с Валей пришлось вести ее домой. Мама молча уложила ее спать, но потом через закрытую дверь Настя слышала, как родители ругались, выясняя, кто именно распустил ребенка. Так протянулся март.

В апреле начали усиленно готовиться к ОГЭ. Классная Зинаида Геннадьевна нервничала. После каждого пробного теста она пол-урока разорялась, что ей достались бездельники, неспособные выучить элементарных вещей.

«Пойду в дворники»,

«я кирпичи класть умею»,

«курьеры всегда нужны»,

«уборка домов и квартир быстро и качественно», – строчили одноклассники в чате.

Настя с Давидом сидели за партой у окна. Любимый Некрасовский сад менялся, пока ругалась классная. Вот после первого теста сад скован льдом, потому что утром подморозило. В конце апреля, после теста по литре, сад мрачный, серый и мокрый, снег сошел, на детской площадке мама качает на качелях ребенка, уткнувшись в телефон. Вот май, Некрасовский залит солнцем. Любимое Настино время: с четвертого этажа кажется, что деревья окутаны нежно-зеленой дымкой. Тем временем Зинаида Геннадьевна кричит и, отбирает у Грузина телефон, он не отдает и препирается – и получает незаслуженный двояк по литературе.

Несмотря на нервы классной (или благодаря им?), экзамены сдали хорошо, единственная тройка по английскому – у Коли. И то потому, что он перевелся в гимназию два года назад из французской школы и отстает по английскому.

До лета родительский чат сотрясали споры, нужен ли выпускной. Мама зачитывала особо смешные сообщения и хохотала. Когда объявили результаты ОГЭ, родители расслабились и согласились отпраздновать. Времени было в обрез, развлекательные центры и банкетные залы разобраны. В итоге арендовали старый ржавый теплоход, на нем выходили в залив. Веселились больше родители – пили шампанское и танцевали под музыку девяностых.

Лето было теплое, а не как обычно – хоть какая-то радость. Коля на весь июнь уезжал в археологический лагерь и вернулся оттуда с целым трилобитом. Он подарил его Вале, и та поставила его на полку к друзьям-трилобитам, которые Коля привозил ей из других своих экспедиций.

– Везет вам! – сказала Вале Настя. Они сидели на подоконнике в Настиной комнате и собирали надпись из неоновых букв, которой предполагалось развлекать Давида. – Все у вас хорошо и понятно.

Подруга улыбнулась в ответ:

– А у вас с Давидом?

Настя, соединяя буквы «е» и «н» проводами, задумалась.

– Мы просто дружим.

– Со стороны не скажешь, – возразила Валя. – Что потом с ними будешь делать? – спросила она, кивая на буквы.

– Соединю фразу – и скотчем к стеклу, – ответила Настя.

– Фигня какая! – рассмеялась подруга. – Про изоляцию не забудь.

Грузин вежливо помогал Насте донести рюкзак, придерживал двери, снимал и подавал одежду в гардеробе, но он делал то же самое для многих других девчонок и даже парней, в этом не было ничего такого, потому что он джентльмен. Его все обожали. В больнице в первый же день он собрал свиту.

Они с Настей созванивались, глядя друг на друга в окно.

– Вот тут у меня тумбочка, видишь, – показывал Давид. – Здесь – общий умывальник. Тут – туалет, общий на три палаты. Радиус химического поражения – пять метров.

Он подъезжал на коляске ко входу в туалет, в ужасе зажимал нос, делал вид, что хочет уехать, но коляска безнадежно «застревала», и Давид «умирал» в конвульсиях от химического ожога верхних дыхательных путей, роняя телефон.

Новенький не присоединился к свите Давида, и вообще со временем Настя поняла, что он здоров внешне, но не психически. Она чувствовала, что ему нехорошо. Как если бы, например, его семья попала в автокатастрофу, в которой выжил он один.

Давида не выпускали из больницы до августа, врачи говорили, кость неправильно срастается. Его свита потихоньку выписывалась, но приходили новые, пополняя тающие ряды. Новенький тоже задерживался.

– Мам, в соседней с Грузином палате лежит парень, и у него нет никаких травм. Как так может быть? – как-то спросила Настя у мамы за сортировкой в Казанском.

– Во-первых, не с Грузином, а Давидом, – поправила мама. – Во-вторых, откуда ты знаешь, может, он сломал копчик и ему делали операцию. Или ребро. Снаружи ты ничего не увидишь.

– Когда вырезают копчик, никакого гипса не накладывают? – поинтересовалась Настя.

Мама рассмеялась:

– Нет, конечно, куда его накладывать?

– На задницу, – предположила Настя.

– Просто вырезают, и всё.

После этого разговора Настя присмотрелась к новенькому и поняла, что он странно ходит – не только втянув голову в плечи, но и ссутулившись, мелкими шагами. Наверное, потому что болел удаленный копчик. Или ребра.

Лето было непривычно теплым, поэтому часто ездили на залив, на речку, за город. С друзьями ходили на презентацию новой маминой книги, на концерт авторской песни (Валя аж два раза прослезилась), в веревочный парк и так далее. Отовсюду обязательно звонили Грузину – рассказать, как много он пропускает.

– Прикинь, завтра сказали выметаться! – кричал Грузин в трубку шестнадцатого августа. – Я думал, что никогда отсюда не выйду!

Настя сидела на подоконнике и заканчивала свой проект с неоновой надписью. Последний штрих: приклеить скотчем букву «к» и включить. Давид стоял у окна и махал рукой.

– Поздравляю! Мы завтра на раскопки с Колей. Ты с нами?

Он едва заметно приуныл.

– Нет. Мне ходить не разрешают. Только если по квартире.

– Ну ты неудачник. До конца лета в четырех стенах?

Давид развел руками.

– Ни прогулок, ни развлечений, ни купания.

Грузин повесил понуро голову, показывая, как это все ужасно.

– Костыли выдадут?

– Мама в аренду взяла. Самые дорогие. Подлокотные, складные. Облегченный алюминий. С наклейками против скольжения.

– Да, тебе повезло.

Настя взяла выключатель, щелкнула, надеясь, что все буквы загорятся и ее работа не пропадет даром. Ее ожидания оправдались: надпись мигнула и засветилась мерцающим красным светом.

– «Жалкий неудачник», – прочитал Грузин. – Последняя буква наоборот.

– Ой, и правда! – спохватилась Настя. – Торопилась. Думала включать ее тебе по утрам и в обед.