Евгения Небова – Освободитель. Том первый (страница 17)
– Что мятежом можно добиться своего.
– Да. Если уничтожить всё польское устройство?
– Что мирное подчинение тоже ничего не гарантирует. – Папа посмотрел резко. Я пожал плечами.
– Ты сам сказал, что плохие последствия есть у обоих решений. – Несколько секунд он молчал, потом неожиданно улыбнулся.
– Иногда я жалею, что ты выздоровел настолько хорошо.
– Карл Карлович тоже.
– Умный человек.
Разговор закончился без решения, и именно это понравилось мне больше всего. Папа не сказал: «Ты прав». Я не убедил его отказаться от будущей политики, о которой сам пока знал только результат. Но вопрос остался между нами. На следующий день я продолжил разговор уже с Мердером. Мы ехали верхом по очищенной дорожке. Снег скрипел под копытами, лошади шли спокойно, а я уже достаточно освоился с возвращённым навыком, чтобы разговаривать, не следя постоянно за собственными руками.
– Карл Карлович, вы когда-нибудь были в Польше?
– Был.
– Вам там нравилось?
– Местами.
– Поляки нравились? – Мердер посмотрел на меня.
– Начинается.
– Что?
– Вы специально задаёте вопрос так, чтобы потом придраться к ответу.
– Нет.
– Специально.
– Хорошо. Какие поляки вам нравились?
– Вот это уже честнее.
Он рассказал о нескольких офицерах, с которыми был знаком, о доме, где его принимали, о людях совершенно разных характеров. Один оказался весёлым и отчаянным, другой занудным, третий прекрасно образованным, четвёртый человеком, которому Мердер не доверил бы даже собственные перчатки.
– Значит, поляки разные.
– Поразительное открытие.
– А почему тогда после мятежа люди начинают говорить о них как об одном человеке?
– Потому что во время конфликта так проще.
– И опаснее.
– Иногда.
– Папа говорит, государь не должен мстить народам.
– Правильно говорит.
– Но если после победы отменить их устройство, поляки будут считать это наказанием народа.
– Возможно.
– А Папа будет считать наказанием системы.
– Возможно.
– И оба будут искренне правы в собственном описании.
– Александр Николаевич, вы хотите, чтобы я разрешил этот спор до обеда?
– Нет. Я думаю, можно ли что-нибудь сделать до того, как спор станет ещё хуже.
– Вам двенадцать лет.
– Я помню.
– Иногда у меня возникают сомнения. – Я засмеялся.
– Я не собираюсь командовать армией.
– Рад слышать.
– И писать Папе проекты.
– Ещё больше рад.
– Но я могу спрашивать.
– Этого вам никто запретить не способен.
В действительности решение было именно таким маленьким. Я не мог остановить войну, которая уже почти начиналась, не мог воскресить переговоры одним советом и не знал достаточно, чтобы предлагать устройство польской автономии. Но я мог постоянно возвращать в разговор несколько различий, которые в кризисе легко стирались: мятежники не равны всему населению, требование не равно мотиву, институт не равен народу, подавление вооружённого выступления не требует унижения тех, кто не воевал. Не программа и даже не совет. Просто хорошие вопросы в правильный момент.
Первые признаки того, что они куда-то попадают, появились через несколько дней. Я пришёл к Папе по совершенно другому поводу. Он обещал показать один из настоящих губернских отчётов после того, как меня окончательно признают выздоровевшим, и я решил напомнить. В приёмной пришлось ждать. Дверь кабинета была прикрыта неплотно, голоса слышались, хотя слов сначала разобрать не удавалось. Я сидел с книгой и старательно не слушал, пока внутри кто-то не произнёс:
– Польша должна почувствовать...
Папа перебил:
– Не говорите мне «Польша».
Я поднял глаза. В кабинете стало тихо. Николай продолжил:
– Кто именно должен почувствовать? Сейм? Армия? Варшавские зачинщики? Землевладельцы? Крестьяне? Я не собираюсь воевать с географическим названием. Говорите точно.
Я сидел совершенно неподвижно. Человек внутри начал объяснять заново, уже другими словами. Папа не повторил мою фразу буквально. Возможно, вообще не помнил, откуда возникло раздражение к обобщению. Не имело значения. Вопрос оказался полезным. Когда посетитель вышел, я узнал одного из высоких военных и постарался не смотреть на него слишком заинтересованно. Секретарь сообщил обо мне, и через минуту Папа велел войти.
– Что тебе?
– Ты обещал отчёт. – Николай несколько секунд смотрел, потом рассмеялся.
– В стране мятеж, армия готовится к походу, а наследник требует губернаторский отчёт.
– Ты обещал.
– Это худшее, чему я тебя научил.
– Держать слово?
– Помнить обещания государя. – Он нашёл среди бумаг другую папку, позвал секретаря и велел подобрать мне что-нибудь достаточно понятное, но настоящее. Я не удержался.
– Папа.
– Что ещё?
– Я слышал немного из разговора.
– Подслушивал?
– Дверь была открыта.