Евгения Максимова – Жанна (страница 7)

– Представляете, Герман, он ради этого мотора ещё и паспорт на мусорке забыл… Ещё и это восстанавливать бы пришлось.

– Ну, Жан, вернули же! А всё остальное – ерунда! Мотор гораздо ценнее!

– Какой прекрасный взаимовыгодный обмен с помойкой! – засмеялся Герман, – ты – ей, она – тебе, поделилась самым ценным.

– Ну, а я что говорю! Понимает человек, – Генка показал Жанне на Германа, который, в отличие от неё, "понимал", в чем ценность его мотора.

***

Кухня у них была чистенькая, но совершенно несовременная. Гена пытался благоустраивать пространство и здесь, но на это катастрофически не хватало денег. Стол из советского стандартного кухонного набора стоял в разложенном виде, так он был немного больше, чем маленький квадрат, на котором даже поставить невозможно что-то кроме обеда для одного едока. Кухонные стены были покрашены кухонной же краской. Это нечто среднее между краской подъездной и комнатной. Оттенок её уже меньше напоминал больничные коридоры и был мягче и светлее. Гена сделал панель из пластика за плитой, чтобы не пачкались стены от жира, облагородил деревянный подоконник остатками того же пластика и сделал дверцы для подмоечного пространства, которое уже было оборудовано каркасом и постоянно ломающимися и западающе-выпадающими закрывательными устройствами. Гена провел по верху и низу пластиковые рейки для дверок, из ламинированного ДСП вырезал две двери и поставил вместо ущербных. Еще его прекрасным достижением было добытое за бутылку водки устройство по вытягиванию кухонного духа, белая советского производства, уволоченная из какой-то столовки, вытяжка теперь украшала кухню Гены и Жанны, историей добычи которой хозяин хвастался перед любыми посетителями данного места.

Квартира эта казалась приветом из какого-то межвременья, частично она была типичной для советских восьмидесятых, но сильно поистрепавшаяся, нуждающаяся в хорошем ремонте, до серьезных переделок ещё не дожившая … Смутное ощущение неустройства, связанные с ним апатией и растерянностью тяжёлых девяностых, было атмосферой этого дома. Видно было, что хозяева этого жилища переживали их, разделяя судьбу страны: безработностью, бездежньем, неприкаянностью. В те годы нормальному человеку приходилось хвататься за множество работ, дающих заработок, и трудиться без отдыха и выходных, лишь бы иметь возможность прокормить себя и свои семьи. Оплаты за труд были маленькими, а цены на всё были либо большими, либо огромными. Чтобы просто питаться семьёй более менее нормально, нужно было не работать, а пахать… Гена работал, но пахать не мог. Его устроил сосед по дому в строительное предприятие, и Гена ездил каждый месяц на рабочую вахту в другой город, профессий у него было много, и все хорошие: был он и токарь, и столяр, и сварщик, мог работать и с деревом, и с металлом, брали его варить трубы, но выполнял он и множество других работ. Зарплата у него была. Но как бы это сказать – маловатая. На питание без особых изысков хватало. Коммуналку платили. А остальное…от случая к случаю, по скромной возможности.

Жанна подрабатывала. Брала заказы на работы для студентов и школьников, писала эссе, контрольные работы, критические заметки по литературе; один раз подготовила документацию для диплома, сделала наброски по всей работе, провела почти три недели, возясь с нужными источниками – и не получила за свой труд ни копейки. Заказчица посчитала, что исполнитель должен сам посещать библиотеку, брать нужную литературу, которую ей пришлось приносить Жанне на дом, и она отказалась от её дальнейшего участия, забрала все принесенные книжки, и сказала, что недовольна таким течением дел. А ведь сделано было уже немало. Множество обработанного материала и произведенный анализ текстов уже давали возможность наблюдать общие контуры заданной дипломной темы, и Жанна сама увлеклась интересной темой, но её работу так грубо прервали, оставив без оплаты, с одним лишь недоумением.

Мужа она на дополнительные заработки не отправляла. Жалела. Слишком уставал он и эмоционально выматывался и от этой вахты, уезжать от семьи ему было тяжело, и ей было без него одиноко, можно сказать, что муж с женой были друзьями, и тяжелый небогатый быт был для них обоих бременем, который мешал и ломал их привычную жизнь с их интересами и увлечениями.

***

– Я хочу выпить за этот дом и его обитателей. Мне они очень симпатичны. За вас.. За ваш дом, за тебя, Гена, за вас, Жанна, за вашего сына, – провозгласил Герман первый тост после того, как их пригласили к столу.

Жанна тоже решила позволить себе немного коньяка, в их доме коньяк был элитным напитком и редко к ним захаживал. Герман вёл себя скромно, несмотря на исполнение мечты хозяина дома – объяснил, что этот концерт у него есть и на диске, и на кассете тоже, приобрел на всякий случай и кассету, хотя сам слушает CD-проигрыватель, а обычный его магнитофон, кассетный, "давно завис у какого-то приятеля". У Гены же был только кассетник, на дисковые проигрыватели он еще не смел замахнуться, потому слушал про новую современную технику с уважением. А Герман как-то настолько просто об этом сказал, что Генка перестал комплексовать по поводу собственной неразвитости в плане музыкально-техническом, притащил старый магнитофон на кухню и кучу кассет, и стал искать и запускать разные свои любимые композиции.

Выпили они примерно полбутылки коньяка, и тогда разговорились остальные участники банкета, Генка-то трещал без остановки. Жанна не была настроена на разговор с незнакомым и для нее нежеланным гостем, и до этого Генка своей болтовней пытался сгладить недовольство супруги, но после двух, а затем и трех рюмок очень приятного напитка, настоящего коньяка, Жанна как-то растаяла и, смирившись с потерянным временем, решила тоже наполнить его хоть каким-то содержанием. Разговор зашел об увлечениях, кто чем занимается, про Гену было понятно, что это меломан и технарь, а Герман хотел перевести внимание на Жанну, и стал спрашивать про её профессию и занятие. Жанна только собралась сообщить о своем роде занятий, но Герман ее перебил:

– Подождите, угадаю. Я уверен, у вас должна быть какая-то творческая профессия. Вы – поэт или пишите прозу.

– Вы почти угадали. Но я не поэт и не писатель, я работаю с литературой. Пишу работы для учащихся. Обработка материала.

– Она поэт! И пишет тоже! Ты не представляешь, как она классно пишет! Женуль, почитай ему что-нибудь.

– Да ладно, Ген. Перестань.

– Нет, на самом деле, Жанна, почитайте.

– А что ты к ней на "вы"? – воскликнул Генка, – хватит уже фамильярничать.

– Ген, это слово обратный смысл имеет.

– Да? Пофиг. На "ты" переходите уже, бояре.

– Вправду, Жанна, давайте на "ты"?

– Вы должны выпить на брудершафт! – закричал Генка и добавил обоим коньяка в их рюмки. Его-то рюмка была пуста после каждого тоста. Жанна попыталась протестовать, но Герман, взяв свою рюмку, приготовился к брудершафту с такой серьезностью, что ей расхотелось спорить, они выпили свои рюмки через скрещенные руки, Генка приговаривал, чтобы пили до конца, а Герман без улыбки пристально и не мигая смотрел Жанне прямо в глаза, и ей снова стало не по себе, она не смогла улыбнуться и отвела взгляд.

– Кто "выкнет", получит щелбан! – радостно рассмеялся Генка, не заметив их серьезных лиц.

Они ели вкусно пожаренную картошку, которую Жанна научилась готовить как деликатес, потому что ничего особенно вкусного ими не покупалось. Герман даже удивился вкусу обычного и привычного овоща. Котлеты Жанна тоже готовила особо, смешивала фарш со специями, добавляла яйцо, лук и чеснок, и делала к ним густую томатную подливу, Гена не любил курицу, но котлеты эти понемногу ел, а когда так были сделаны обычные, некуриные котлеты, уплетал их с удовольствием. Сейчас Гена котлету не взял, а удовлетворился картошкой с подливой, в которую макал хлебом, а Герману понравилось всё. Искренне ли он похвалил, или из приличия, Жанна не поняла, но взгляд его был участлив и выражал благодарность.

"Странный он, – думала Жанна, – не заметно, чтобы ему было весело, не вижу, чтобы ему было интересно с Генкой, чего он пришел? Выпить с нами? И пьет мало, это Гена, как обычно, дорвался… Взгляд у него какой-то… "

Она взглянула на него впервые внимательно. Он заметил её взгляд и судорожно – будто болезненно – дернулся, как тогда, на окне у бабушки Нины на юбилее, только сглаженно. "Что с ним? Может, больной?"

Гена тем временем тащил на кухню бумаги с работами Жанны, она обычно их распечатывала в двух экземплярах; работала она по старинке, на печатной машинке, хотя компьютеры начинали уже появляться в домах их знакомых и школьных друзей Владика, им до компьютера ещё было далеко. Гена готов был хвастаться всем, не только своими личными приобретениями и достижениями, он хвастался и женой, и её делами и трудами, и сыном, его маленькими делами и успехами, – и чем больше он хвастался, тем меньше повода у него оставалось для настоящей гордости, а сами поводы для хвастовства становились всё слабее и мизернее.

***

Вскоре коньячная бутылка опустела. Генка сказал:

– Жень, достанем водку?

– Доставай.

– Женя? Почему Женя? – чуть не поперхнулся Герман, – Жанна же, – он раньше слышал, как муж назвал супругу "женуль", но это было понятно, а имя "Женя" вызвало у него недоумение.