Евгения Максимова – Охотница за насекомыми (страница 2)
***
Доктор, порассмотрев на стене ковры,
Через меня, сообщил мне, что нет дыры.
Мама навешала елочной мишуры.
Папа велел мне стыдиться своей хандры.*
ОНА, конечно, бунтовала. Не сразу поняла, глупенькая, что от Ули пощады не дождешься, и если эта женщина что-то решила, хотя бы и в своём пятилетнем возрасте, то решения своего не переменит. ОНА пыталась вмешиваться в её, Улину, жизнь, чего она не позволяла теперь никому! Достаточно там мать свои порядки установила, хватит. Теперь она сама будет командовать. И собой, и другими. Но были моменты, когда контороль Ули ослабевал. Она становилась вялая и беспомощная, искала поддержки и внимания у каждого, кто ей попадался в то время. И показалось ей, что это вот настоящее. Что дальше будет любовь, счатье и много радости – награда ей за долгие мучительные труды и самоограничения, наложенные на себя во время веселых для всех остальных студенческих лет. Она влюбилась. И не как обычно, с простым интересом и поиском исключетельно выгоды от данных отношений – а прямо как у людей, со страданиями, навязчивыми мыслями и непрекращающимся нервным спазмом. Не сомневалась ни минуты, что это было ЕЕ влияние. И она дала слабину, позволила всему этому случиться, позволила надежде одержать верх над трудом и опытом…
Боже, как потом ей было стыдно. За ЕЁ откровенность. За ЕЁ нелепую веру. За ЕЁ доверчивость, по которой её так больно отхлестали.
Грузин ещё какой-то, ну да, очень брутален, очень, все знакомые студенточки млели от него и тайно кончали, как представлялось самому объекту мления. Но ведь и она красотка, знойная женщина, настоящая мечта каждого эротомана (а южный человек по её представлениям обязательно должен быть озабоченным). По сравнению с некрасивыми, недоразвившимися сразу послешкольными девицами с факультета, где красивая сексуальная девушка – редкий случай, она просто подарок столь же редкому на биологическом поприще мужчине…
И что? А ничего. Просто позорище. Уля, как подарок, отдалась своему – первому! – мужчине в свои почти предпенсионные двадцать пять, а он не оценил. Отдалась с надеждой на вечную и великую любовь. Всё произошло так..нелепо. Быстро и некрасиво. От вида мужского оголенного достоинства ее чуть не стошнило. И страстью она почему-то не воспылала, как должно было немедленно, по её представлениям, случиться. Он подергался на ней несколько минут и затих. Она же задвигалась только после окончания этой нелепой односторонней вакханалии. "Вай, да ты фригидная? От меня бабы кончают на первой же минуте!"
И всё, как отрезало. А как он ее хотел!.. Как ухаживал – мило и очень назойливо, прям любимая жэншына грузина Давитошвили, ни дать, ни взять. Дала, что же тянуть. Этим же привязывают к себе любвеобильных южан настоящие… жэншыны.
И он после такого фиаско стал её избегать, или ей это только кажется?.. А скоро диплом, и даже координат своих не предлагает. И у нее не спрашивает.
От обиды она влюбилась ещё больше. Как? Она же отдалась ему. Он должен быть с ней. Она стала преследовать его, караулить в разных местах, встречаясь ему словно случайно, появляться в аудиториях, когда там шли занятия у его группы, заходить к нему в комнату в общежитии, как бы по делу, по учебным вопросам, а на самом деле снова и снова желая привлечь его к себе. Но результат оказался противоположным. Студент из южной республики стал буквально шарахаться от неё, сбегал, уходил, передавал сказать, что его нет, и так далее, со всевозможным для бывшей желанной "жэншыны" унижением. А она всего лишь хотела, чтобы он снова начал её желать. Этого уже хотела она сама. ОНА уже поняла, что любви взаимной не будет, и насильно её не вызовешь, но не понимала, в чем ЕЁ прокол. ОНА ведь любила его всей собой! Вот только не умела любить ещё телом. Но ОНА бы научилась, обязательно научилась, если бы ЕЙ дали тело. Но Уля тут же отняла у НЕЁ и тело, и свободу.
С тех пор подкараулить его одного не представлялось возможным. Ульяна решила попробовать последнюю возможность вернуть в отношения и любовь и…сами отношения. Надо надавить на его чувство долга, мужчины очень чувствительны к общественному мнению. В толпе своих однокурсников он шел с каких-то занятий, преддипломных практик, спускаясь по широкой лестнице университета, она поднималась, остановилась перед ним, так что ему некуда даже было отступить, с боков их стали обходить другие студенты, сзади тоже тормознулись люди.
– Ты почему от меня прячешься?– громко, чтобы слышно было всем среди этого гула, воспроизвела Уля первую заготовленную фразу.
– Уля… Ты что хочешь? – он, наоборот, понизил голос до тихого, и как бы предупреждающе и с укором посмотрел на неё.
– Я тебя люблю! Вот чего! – так же громко и отчетливо возопила Улина глотка. Прозвучало как "Я тебя съем!"
– Уля! Ты мне нравишься, серьезно! Но… давай потом пагаварим, – грузинский мачо сливался, явственно и, кажется, бесповоротно.
– Нет, говори сейчас. Потом не существует, – она встала посреди лестничного широкого пролета и расставила руки в стороны, как бы желая одновременно и обнять его, и схватить. Люди, которым уже полминуты не давали толком пройти по своим делам и домам, просачивались вокруг группы навязчивой любви из двух человек, поругивая их и поглядывая с любопытством. Уля с каменным лицом стояла как стена. "Не сдавайся", – шептал ей внутренний голос, "сейчас мы его дожмем". Но тут сверху стала спускаться декан факультета, дама серьезная и строгая, хоть и с хорошим чувством юмора.
– Что тут происходит? – спросила она сверху лестницы, и невозвращенный любовник воспользовался секундным Улиным замешательством, и проскользнул под её правую руку, которая вслед за этим бессильно опустилась, впрочем, как и левая. Поток задержанных учащихся пошёл вокруг нее с новой силой, и, когда до неё спустилась декан факультета, в её глазах был только позор, стыд и гнев.
Всю свою боль от этого происшествия Уля выместила на НЕЙ. А нечего было вылазить. Любовь ей подавай! Асисяй. Накося выкуси, называется. Полуфабрикат, зародыш. Жизни совсем не знает, а лезет. Но… сама виновата. Зачем позволила ЕЙ гулять на свободе. Жёстко наказала ЕЁ хозяйка. Отпинала ногами по живому мясистому бледному тельцу. И поменяла меру наказания. Мало тебе комнаты? Сиди теперь в сундуке. Расправа была быстрой и не потребовала от Ули почти никаких физических усилий. От долгого пребывания в закрытом помещении ОНА была и без того сильно ослаблена. Но, вот же, смотри, вылезла, позорить ее на весь свет… В сундуке посидишь, на замочек тебя.
***
А ночью мучительно накатывали воспоминания. Обжигающе кололи злые, стыдные мысли. "Кто там был? Кто присутствовал при моем позоре??" Она перебирала в памяти подзабытые лица бывших однокашников. "Единственная радость, что все разъехались. И я никогда их больше не увижу. Но Петров и Хлыбова в одном месте живут и работают в заповеднике. Мирошниченко и Роев тоже вместе работают. Кириллова и Семиглазов вообще поженились, тогда прямо справа за нами остановились, они наверняка слышали всё, я же так орала. Какая я идиотка! Зачем, зачем, зачем!!! Люблю, блин. Урод паршивый. Теперь эти всем знакомым растрендели. Ужасно…"
Больше всего невыносимым был этот позор, потому что он был выдуманным, создаваемым Улиным горячечным воображением, которому представлялось, что вышеназванные лица только и знают, что вспоминать ее позор, смаковать его и расписывать новыми подробностями и друг другу, и множеству других посторонних лиц. Каждый раз, когда она представляла, что кто-то из наблюдателей встречает знакомого и начинает свой рассказ: "А вот училась с нами такая Ульяна, Скибонова фамилия её, так она с грузином, Кахой Давитошвили, переспала"… а все потом уже вместе весело смеялись и шли пить пиво (или что покрепче), хохоча над нею, её продирал жуткий, почти физический, озноб.
А самым противным было то, что она…всё это сделала сама! Это и был её план. План возвращения блудного любовника (ах, как смешно звучит). И тогда он ей казалася правильным! Даже единственно возможным вариантом её победы. А сейчас ей страшно об этом думать. Страшно, муторно, гнусно, омерзительно, но…
Но и перестать думать об этом она уже не могла. Эти, обрастающие новыми фантазиями, думки даже развлекали её, давали её внутреннему миру подобие живых чувств, и избавляться от этого было бы выше ее сил.
Хорошо, Аська далека от этой истории. Она вообще ничего не знает, только то, что я сначала полюбила грузина, а потом и полюбилась с грузином. Из моих, собственно, уст. Хотя можно было преподнести иначе, но…чего сейчас мозгами махать…
Нашла своего грузишку она намного позднее, когда уже прошла первая волна общений и встреч по соцсетям. По фамилии и нашла. И по дате рождения. Вот его наглая довольная рожа, улыбается, скотина. И дети его уже не маленькие, подростки. А вот с женой. А вот жена-то и подкачала. Мужику немного за сорок, и супруге примерно столько же, а выглядит она как его тетя, которая помладше мамы лет на десять. Южная кровь женщину не омолаживает. А Уля в свои сорок с небольшим сохранилась как юный тюльпан по весне.