Евгения Лобуренко – Я нормальный (страница 2)

А потом он пришел. Впервые. По-настоящему.

Тот день начался с проблеска надежды. Утром позвонили с одного из вчерашних собеседований, вежливый голос сказал: «Мы вами заинтересованы, подойдите, пожалуйста, еще раз в офис, обсудим детали». Это было не предложение о работе, всего лишь еще одна встреча, но после череды вежливых отказов это показалось лучиком света. Я надела свой самый удачный костюм, старательно замазала синяки под глазами от бессонницы и победно вышагнула из дома.

И сразу попала в ад. Лето в городе выдалось на редкость знойным. Воздух над асфальтом дрожал, раскаленный и спертый. Автобус, в который я втиснулась, был переполнен, и его салон напоминал консервную банку, которую медленно и мучительно топили в раскаленном масле. От людей пахло потом, дешевым парфюмом и тяжелым дыханием усталости. Моя уверенность начала таять с каждой остановкой, уступая место знакомому чувству легкой тошноты и головокружения. «Все хорошо, – твердила я себе, сжимая поручень. – Просто душно. Сейчас выйду, глотну воздуха, и все пройдет».

Чтобы успокоиться, я решила пересесть на метро – это было быстрее. Это была роковая ошибка.

Спуск в подземку встретил меня волной влажного спертого воздуха, пахнущего озоном, пылью и миллионами людских жизней. Я протиснулась в вагон, забитый до отказа. Стальные двери с шипением закрылись за моей спиной, как затвор камеры. И тут началось.

Сердце не просто забилось чаще – оно словно сорвалось с цепи, дико и бешено заколотилось в грудной клетке, яростным молотком пытаясь вырваться наружу. В ушах поднялся оглушительный высокочастотный звон, заглушающий все остальные звуки. Мир перед глазами поплыл, закружился, как будто кто-то взял и расфокусировал объектив реальности. Комната? Нет, это вагон. Но сознание уже отказывалось верить глазам.

Легкие отказались работать. Я судорожно, с присвистом хватала ртом воздух, но казалось, что дышу через плотную мокрую шерстяную подушку. Кислорода не хватало. Голова закружилась сильнее. В горле встал ком. По телу побежали мурашки, а ладони стали ледяными и липкими от пота.

В голове, поверх звона, стучала только одна, четкая и безжалостная мысль: «Все. Конец. Я умираю. Сейчас. Прямо здесь, на глазах у всех этих равнодушных людей. Инфаркт. Инсульт. Сейчас я рухну на грязный пол, и все кончится».

Это длилось вечность. Адскую, бесконечную вечность, растянутую в несколько минут. Время остановилось, оставив меня один на один с всепоглощающим ужасом. Сквозь нарастающую панику я почувствовала, как кто-то трогает меня за руку. Ко мне протиснулась пожилая женщина, с морщинистым добрым лицом, с сумкой-тележкой.

– Дочка, с тобой все хорошо? Тебе плохо? – ее голос донесся до меня как сквозь толщу воды.

Я не смогла вымолвить ни слова. Горло было сжато стальным обручем. Я могла только дико, с силой обреченного закивать, отчаянно пытаясь вырваться из ловушки тела и вагона. На следующей же станции, не помня себя, я вылетела наружу, оттолкнув кого-то плечом, и прислонилась к холодной, липкой от граффити стене, судорожно глотая ртом вонючий воздух подземки. Ноги подкашивались, сердце все еще колотилось, но пик кошмара прошел. Я была жива. Но это не чувствовалось победой. Это было унизительное, животное бегство.

С того дня все изменилось. Монстр, почуявший мою слабину, не ушел. Он сделал меня своим домом. Он лишь спрятался в самые темные углы моей психики, чтобы напасть снова. И самое ужасное – я никогда не знала, где и когда он решит проявить себя в очередной раз. Жизнь превратилась в одно сплошное ожидание удара.

Теперь моя реальность стала полем боя, а я – своим собственным заключенным и тюремщиком в одном лице. Я разрабатывала маршруты только на наземном транспорте. Автобусы и троллейбусы стали моими ковчегами спасения, потому что там всегда можно было крикнуть «Остановите!» и вырваться на свободу, под открытое, не давящее сводами небо. Я входила в лифт, только если он был абсолютно пустым. Замкнутое пространство с чужими людьми стало для меня синонимом ловушки, преддверием удушья. Я начала избегать очередей в супермаркетах, больших торговых центров, кинотеатров в час пик. Ощущение, что ты зажат со всех сторон и не можешь быстро выбраться, доводило до предпанического состояния, сводя с ума.

Страх перед самим приступом очень быстро стал сильнее, мучительнее и изощреннее самого приступа. Он породил порочный, бесконечный круг: я так истово, до дрожи в коленях, боялась, что у меня начнется паника, что малейшее необычное ощущение в теле – легкое головокружение, лишний удар сердца после кофе, приступ жара – мгновенно воспринималось моим взведенным мозгом как сигнал к старту. И от одного этого страха, от этой чудовищной концентрации на собственном теле паника и начиналась по-настоящему. Этот круг, эта мысленная карусель, казалось, не имели выхода и никогда не собирались заканчиваться.

Между атаками я внешне была почти обычным человеком. Я ходила на собеседования, встречалась с подругами в тихих кафе с выходом на улицу, смотрела сериалы дома. Я улыбалась, кивала, шутила. Но внутри, в фоновом режиме, всегда был включен мой личный «поисковик угроз». Он работал без перерыва на обед и сон, поглощая львиную долю моей умственной энергии: «Как я себя чувствую? Не слишком ли учащенно бьется сердце? Не кружится ли голова? А если станет плохо прямо здесь, куда я побегу? Где ближайший выход? К кому можно обратиться? А что, если помощи не будет?» Это был изматывающий, выматывающий до последней капли внутренний диалог, не прекращавшийся ни на секунду.

Иногда монстр кусал исподтишка, без всякого повода, демонстрируя свою абсолютную власть надо мной. Можно было просто сидеть на кухне, пить вечерний чай и смотреть в окно на угасающее небо, и вдруг – накатывала та самая волна. Волна необъяснимого, животного, первобытного ужаса. Никакой причины. Никаких мыслей-провокаторов. Просто по спине бегут ледяные мурашки, ладони становятся влажными и ледяными, а внутри все сжимается в тугой болезненный комок, готовый разорваться. Просто тревога. Чистая, концентрированная, абсурдная и всепоглощающая.

Но я медленно, по крупицам, учусь. Я почти методом тыка, через горы прочитанных статей и форумов, узнала, что это не я схожу с ума. И это не сердечный приступ, хотя тело кричит именно это. Это просто сбой, ошибка в моей древней, примитивной внутренней системе безопасности, которая по ошибке кричит: «ПОЖАР!», «КАТАСТРОФА!», «СПАСАЙСЯ!», когда на самом деле всего лишь загорелась сигнальная лампочка на чайнике, зазвонил телефон или захлопнулась на ветру дверь балкона.

Я учусь дышать. Медленно, глубоко, животом, растягивая выдох, чтобы обмануть взбесившийся организм, убедить его, что опасности нет и можно расслабиться. Я учусь говорить самым близким срывающимся голосом: «Подожди, мне нужна минута, со мной все хорошо, просто подожди». И я учусь, стиснув зубы, принимать руку друга, который молча, ничего не спрашивая, просто сжимает мою холодную дрожащую ладонь в своей теплой и твердой, давая мне точку опоры в этом плывущем мире, когда чувствует, что я снова начинаю тонуть.

И в один далеко не прекрасный, а самый обычный хмурый день, когда с утра уже накатила мелкая, но изматывающая волна тревоги, я просто посмотрела в зеркало на свое бледное, уставшее от страха лицо и тихо, но четко сказала себе: «Все. Хватит. Так больше не может продолжаться. Я не могу больше так жить». Это была не надежда, нет. Это было отчаяние, упершееся в самый край. Но именно оно дало мне силы взять телефон и записаться к врачу. К психотерапевту.

В очереди к нему я познакомилась с Лизой, она казалась приветливой девушкой, но вот глаза… Глаза казались стеклянными, как… Впрочем, это мне показалось, наверное. Мы разговорились. Оказывается, она тоже к нему ходит. Но с чем именно, не сказала. Ну, не одна я с поплывшей кукухой. Она предложила попить кофе после. Я согласилась. Дверь открылась, меня позвали в кабинет.

Я сидела в уютном, но чужом кабинете, уткнувшись взглядом в акварель на стене с каким-то безмятежным пейзажем, и ловила себя на мысли, что завидую нарисованной воде и деревьям, их тишине и неведению. Я сидела в кресле, сжав руки на коленях, скрестив лодыжки, готовая в любой момент сорваться и бежать, и молчала, ожидая сигнала, разрешения на то, чтобы начать вываливать свой наболевший, некрасивый внутренний мир к ногам этого незнакомого человека.

Он отложил свою ручку, посмотрел на меня не по-врачебному, а по-человечески внимательно и спросил мягким низким голосом без намека на давление или спешку:

– Что вас ко мне привело?

Я сделала глубокий, еще немного дрожащий вдох, посмотрела в окно, где шумел город, абсолютно безразличный к моим внутренним бурям, и выдохнула, начиная с самого простого и самого сложного одновременно.

– Вы знаете, в последнее время я… я, кажется, начала бояться. – Я замолчала, с трудом подбирая слова, которые звучали бы не совсем уж безумно. – Как будто бы всего. Но знаете, все ведь чего-то боятся, правда? Летать на самолетах, пауков, высоты… Это же нормально? Ну, знаете… Все чего-то боятся…

Я думала, что так у всех

Боже, как же я ненавижу этих клиентов! Сегодня пришла девушка – милая, улыбчивая. Мы полтора часа обсуждали макет, я набросала эскизы, она со всем соглашалась, кивала, улыбалась. А потом… Когда было уже все готово…Потом она начала орать, что все не так и все не то! Я не выдержала, ответила ей в том же душераздирающем тоне. Вмешалась начальница. Я развернулась и ушла. Да пошли они все к черту!