Евгения Корешкова – Я - Волна. Каскад (страница 7)

– Я же говорила. Радист-геолог, радиолюбитель-коротковолновик. – вздохнув, добавила горько. – В сентябре похоронка пришла. Вот, я теперь за него. Я с десяти лет ему радиограммы передавала, когда он в экспедиции уходил на весь сезон. Я умею немного. И как волну нужную искать, и на прием работать, и на передачу. Но только открытым текстом. Вот. – Нужно подумать, что с тобой делать. – Посадить ее против выпускников, гонор с них согнать немного, – весело предложил один из преподавателей.

И меня отпустили.

Я вышла, держась как натянутая струна. Сделала несколько ровных и четких шагов от двери и… поскакала по коридору веселым козликом. Да! Я им всем показала!

На лестнице я почти налетела на нашего завхоза. Ойкнула, извиняясь, отстранилась, уступая дорогу. И ссыпалась вниз по ступенькам таким же радостным прискоком.

А вечером стояла около высокого подоконника и писала письмо домой: «Здравствуйте, бабушка, тетя Фира, Сарочка и Яша. И дядя Миша тоже. Как вы там живете? Как бабушка? Наладилось ли у нее здоровье? Теть Фира, справляешься ли с хозяйством? Теперь новости. У меня все хорошо, доехала нормально. Кормят хорошо. Занимаемся, занимаемся и занимаемся. Мозги в разнос. Но мне всё это нужно будет очень. Оказывается, я очень много еще не знаю. Поэтому стараюсь как могу. Вспоминала тебя, тетя Фира. Нам форму выдали, и всё не по размеру. Девушки помогли подогнать, мне же вовсе велико всё было. Но теперь более-менее приемлемо. Если бы не строевая подготовка, учиться было бы вообще отлично. Но армия, она такая, шагаем и маршируем. В воскресенье занятия только до обеда. Ходили в увольнительную в город. Здесь очень красиво. Дома большие. Волга очень широкая. Хочется съездить на Стрелку. Это место такое, где Ока с Волгой сливаются. А у них, рассказывали, у двух рек, вода разного цвета, и не сразу смешивается. И это явственно видно, особенно в солнечную погоду. Это, говорили, очень красиво. Успеть бы увидеть до ледостава! И еще там, говорят, красивое большое здание Нижегородской ярмарки. И виден на том, другом, высоком берегу старинный Кремль. Там я еще не была нигде. Но я обязательно посмотрю. Я должна успеть всё это увидеть перед отъездом. Дяде Мише передай спасибо за всё, и особо за сапоги. Мне все девочки завидуют. И парни тоже. У них кирзачи у всех или ботинки с обмотками. Такие, как у меня, сапоги только у преподавателей. И то не у всех. За меня не переживайте. Девушки у нас хорошие, все меня старше. Нам еще долго учиться. Скучаю немного по дому. Пишите мне, буду ждать. Маме, если будешь писать, смотри, не проболтайся в письмах про меня. И про папу тоже. Пусть он хоть для нее пока живым будет. А может, и врут? Бывает, похоронки зря приходят, по ошибке. Нужно просто подождать. Время придет, я сама ей напишу. Если она писала мне, перешли ее письмо сюда. С горячим курсантским приветом, обнимаю всех. Анна».

Вот! Пусть летит мое первое военное письмо. Пусть побыстрее вернется с ответом!

Наша группа, то есть взвод, выдвинулась с занятий в столовую. Я отделилась, забежала в казарму, чтобы забрать последнюю банку тушенки. Дважды уже проделывала этот номер: вскрывала банку и плюхала ее в кастрюлю с жидковатым супом, что ставили на стол для нашего взвода. Тушенку тщательно там разбалтывали. Получалось очень даже вкусно. Не буду же я в коллективе тушенку в одиночку жрать. Не по-людски получится.

Колбасу мы разделили на всех на третий день. Вышло по толстенькому кусочку. Вкуснятина! Спасибо тебе, дядя Миша. От всех наших девчонок спасибо.

Я заскочила на свой второй ярус, дёрнула на себя вещмешок. Он подался слишком легко. Что такое? Сунула внутрь руку. Пусто… Как же так? Остался сверток с бельем и портянками, и аптечка. А продуктов не было: ни тушенки, ни рыбных консервов, ни мешочка с сахаром. Спёрли! Сегодня и спёрли, пока мы на занятиях были. Утром всё на месте было. Но как же так?!

В столовую я вернулась грустная. Когда рассказывала нашим о краже, голос заметно подрагивал. Лишь бы не разреветься. Обидно же! Но военным плакать не положено. Я бы сама жаловаться ни за что не пошла. Так бы досаду и проглотила. Но Маша, вечная наша поборница справедливости, немедленно подняла на уши преподавателей.

Нас, всю женскую казарму в полном составе, выстроили сразу после обеда. Для начала нам прочитали короткую, но гневную лекцию о недопустимости подобного поведения для комсомолок и курсантов. А потом предложили виновнице, а никто даже не сомневался, что она среди нас, добровольно сдать украденное. Естественно, все стояли, перешептывались и никто не сознавался.

Тогда нам объявили, что мы будем стоять здесь до тех пор, пока не приедет милиционер с собакой-ищейкой. А так как к мешку прикасались только я и вор, то найти последнего не составит труда. Но тогда вор сядет в тюрьму. И надолго. И еще раз предложили сознаться добровольно. Чтоб без тюрьмы обошлось.

И она вышла. Красная, как свёклина, полненькая девушка из третьего взвода, что всегда сидела за соседним столом. Она вместе с их инструктором отправились доставать захоронку. А мы стояли и ждали, недоумевая. – Но как же так? Как можно? Жить вместе, обедать рядом и украсть?

Я пыталась вспомнить ее имя и не могла. Я знала только, что она спала на противоположном ряду от меня, чуть ближе к дверям. Визуально это помнила, но и только.

Внесли стол, поставили посередине и вытряхнули на него содержимое вещмешка, спрятанного, как выяснилось под лестницей. И предложили всем, у кого что пропало за последнее время, подойти и посмотреть наличие своих вещей.

Как оказалось, пострадала не одна я. Воровка тащила всё: зеркальце, красивую расческу, мыло, носочки… Мешочек с сахаром оказался значительно больше, чем у меня, значит, она ссыпала туда добычу и с других краж. Мне было не по себе – так стыдно, что оказалась замешана в таком отвратительном деле.

Виновницу исключили из комсомола и отчислили из школы. А консервы мы съели всей группой тем же вечером. Я велела всем принести с ужина по куску хлеба, вскрыла обе банки, размяла содержимое ложкой и выложила каждой поровну на кусок. Нет больше консервов и прочей еды, значит, нет и соблазна.

И потянулась учеба наша дальше. Шесть часов занятий до обеда, шесть – после. Мы изучали разные рации: «Белку», «РБ», даже немецкие модели фирмы «Телефункен»: «Торны» разные. Основной упор в изучении был на рацию «Север» и «Север-бис». Они немного отличались друг от друга диапазоном частот, выходной мощностью передатчика (у «Биса» она чуть больше), – и возможностью работы на фиксированных частотах. Именно на этой рации скорее всего придется работать тем, кто попадет в партизанские отряды и за линию фронта.

И мы учились. Каждый проводок или лампу внутри знали наизусть. Я по крайней мере выучила: где, что, откуда и как починить, если что сломается. Даже паяльничком попользоваться дали, попробовать, как его в руке держать – маленький такой, который даже в углях костра нагреть можно или на спиртовке. Удобный. Только бы всерьез не потребовалось его применять! А здесь можно и нужно научиться всему, чтоб сама смогла все сделать.

Два раза в неделю с утра проводились политинформации. Рассказывали о положении на фронтах. Серьезное положение. Немцы всё пёрли и пёрли. Зачитывали нам статьи из газет. Проводили отдельные тематические занятия.

Мы, комсомольцы, отзывались на эти новости горячим желанием поскорее закончить с учебой и отправиться на фронт.

А пока разное оружие в наших руках оказывалось только на уроках, где учили его разбирать и обратно собирать. А еще, тяжелое и грозное, в виде заряженной винтовки со штыком, когда вставали в караул.

Да, мы еще и охраняли военные объекты, коих недалеко от нашей школы насчитывалось немало. Город же не просто тыловым был. Здесь выпускали много чего для фронта. И фашисты об этом знали – старались эти производства уничтожить бомбежками.

На время авианалетов нас будили и бегом отправляли в бомбоубежище. На территорию нашей школы бомбы не попадали, но все равно было страшно. Это я тогда так думала, что страшно, даже сидя внизу, в бомбоубежище, когда все вместе. Ага!

А потом случилось то самое, мое по-настоящему боевое дежурство. В ночь с пятого на шестое ноября. Как раз перед Октябрьскими праздниками. Я заступила в караул у какого-то длинного кирпичного здания, похожего на склад. Что там внутри – неизвестно, мне не сообщали. Но видимо что-то важное, если караул полагался.

Я стояла с тяжелой винтовкой на плече и думала:

«А вдруг какой гад сейчас полезет к складу? Это мне что, стрелять? В живого человека стрелять? Вот так, прицелиться и убить? Неужели я смогу? Страшно. А надо будет. А может, никто и не придет. Хоть бы никто не пришел!»

Вот так стояла и сама себя накручивала, напряженно прислушиваясь к каждому шороху.

А перед самой полночью начался авианалет. Тут мне стало не просто страшно, а жутчайше жутко. Это когда в небе невиданными мной ранее и такими красивыми люстрами повисли, озаряя мертвенным светом всё под собой, медленно спускавшиеся осветительные бомбы. Или как их там правильно? Чтобы немецкие летчики видели, что там под ними внизу и знали, куда конкретно нужно бомбить. И звучал зловещий пробиравший до печёнок вой пикирующих самолетов. А еще мельтешение в ночном небе ярких скрещений прожекторных лучей и следов от частых зенитных выстрелов.