Евгения Корешкова – Я - Волна. Каскад (страница 8)
Защитники города не спали. Но немецких самолетов было так много! И всех сразу их было не сбить. Стоял грохот от взрывов. Недалеко где-то бомбы падали. Даже земля под ногами вздрагивала. Наверное, ей тоже страшно было. Вспыхнувшее слева, очень даже близкое зарево от попадания, становилось всё ярче.
А вдруг следующая бомба упадет прямо на меня, на этот самый склад? Или сразу много бомб? И от меня ничего не останется. А я ведь даже повоевать не успела! Мамочка! Как жутко! И не уйдешь. Не убежишь. Даже в комочек не сожмешься. Часовому нельзя. Только и остается: по кирпичной стене распластаться, прижаться к ледяному камню спиной и, задрав голову, смотреть в это, смертью дышащее, воюющее небо.
Неужели так бывает: страшно очень и красиво одновременно? Как это может так совместиться? Красота смерти? Ведь там, куда упадет бомба – смерть всему живому… Наверное, все вдрызг? Бомбят уже не Автозавод. Бомбы ложатся где-то рядом, в Сормове. Куда они метят? В какое предприятие?
Как фашисты сумели долететь? Ведь до фронта еще далеко. А они долетели, и их много. Очень много вражьих самолетов в нашем ночном небе.
А вдруг какой злоумышленник под прикрытием этого налета уже лезет вредить? Успею ли я его заметить, прежде чем он меня убьет?
Кажется, я даже тихонечко поскуливала от ужаса, и губы у меня дрожали. А пальцы на винтовке окончательно занемели. Но я не жмурилась, смотрела всё-таки. По всему вверенному мне участку напряженным взглядом непрерывно шарила. Как я тогда смену отстояла, до сих пор не знаю...
***
В конце ноября случилось то, чего я никак не могла предвидеть, даже во сне.
В воскресенье, когда мы учились только до обеда, Маша пошла в увольнение. И пошла не одна, с тем самым парнем из мужского отделения сорокового ОЗРБ – это наш Отдельный Запасной РадиоБатальон, если что. И к назначенному времени они не вернулись. Пришли, говорят, уже после отбоя.
Больше я Машу не видела. Сначала их отправили под арест на 10 суток. А потом отчислили за нарушение дисциплины. Даже попрощаться не получилось. Не пустили меня. Как мне потом удалось узнать, они просто заблудились в городе. Сели не на тот трамвай и уехали совсем в другую сторону. А где садились, не запомнили название остановки. Поехали обратно и не узнали места – опять уехали не туда. Затем просто пошли пешком, спрашивая прохожих, где находится Сормово. Вот и получилось то, что получилось.
Обидно за Машу. У нее только-только начало выходить с азбукой Морзе! Она так долго мучилась, запоминая напевы звучащего алфавита. Я ей по вечерам повторяла эти напевы, мною с раннего детства до автоматизма вызубренные. Напоминала, что если в напеве «а» или «о» звучит, то это точно тире, а остальные гласные, это – точки. Например: Д – Доо-ми-ки – тире и две точки. Или М совсем просто – Маа-маа – два тире. И по доскам нар, теперь уже с постельными принадлежностями, не раз, очень медленно пальцем ей все это отстукивала. И вот на тебе! Осталась я без подружки.
Так близко, как с Машей, я уже ни с кем и не сошлась. И грустила о ней, даже когда нам показывали кино или своими силами подготовленный концерт, как на Октябрьскую, когда мы еще были вместе. Или Новый год, который пришлось встречала уже одной.
На праздники нам устраивали танцы под патефон. Я это мероприятие категорически не любила, потому что совершенно терялась на фоне наших девушек-красавиц, фигуристых и представительных. Не то что я, мелкая, серая, плоская фитюлька. Меня и не приглашали почти. Обидно.
Тетя Фира переслала мне два письма от мамы сразу.
Бедная моя мамочка! Она же, пребывая в полном неведении, интересовалась как я учусь, тепло ли одеваюсь? Поменяла ли осеннюю обувь на зимнюю? ( Да, мамочка, да. Я учусь хорошо. Мне никак нельзя, чтобы плохо. )
Мне было проще, я в школе с физикой дружила, поэтому не плавала в полном неведении, когда нам рассказывали о принципе прохождения радиоволн. Почему короткие волны короткими называются, а длинные – длинными. Я, действительно, всё понимала. Могла внятно пересказать. И даже нарисовать. Сама удивлялась, как в моей голове успевал откладываться такой большой объем знаний, что в нас скоростным образом пытались вложить. Одеваюсь, мама, я тепло.( Шинель, она теплая и длинная. Когда в карауле стоишь, колени не мерзнут.) А варежки у меня домашние, хорошие, темно-бурые. С козы нашей, которая Буся, зимний пух начесан. Бабушка вязала.
После Нового года мы уже считались опытными курсантами. Осталось нас из первоначального состава на восемь человек меньше. Четверых отчислили за неприспособленность к ведению высокоскоростной передачи. Одну за воровство. Двоих по болезни. Машу – за нарушение дисциплины.
Мы уже успели изучить и рации, и ремонт, и оружие разное, включая гранаты и мины. И даже прыжки с парашютом. Правда, только теоретически, но вызубрили всю последовательность действий так, что от зубов отскакивало – хоть осередь ночи спросите.
Меня в середине января неожиданно вызвал к себе начальник школы. Шла и беспокоилась: зачем вызвали? Вроде бы я ничего такого в последнее время не вытворяла, чтоб на разбор попасть?
В кабинете, кроме начальника, сидел такой же как он, седой командир. Плотно сбитый, с резкими, будто вырубленными чертами смугловатого лица. Вроде бы капитан? И оба внимательно смотрели, как я докладываю о прибытии.
Я увидела, как незнакомый командир удивленно поднял брови и возмутился: – Я просил лучшего радиста с выпуска, а ты мне кого предлагаешь? – Она лучшая, поверь. От сердца отрываю. У меня на нее были совсем другие планы. Но там документы на нее уже для тебя оформляют. Поздно назад откатывать.
Мне было и обидно, и лестно одновременно. Я стояла по стойке «смирно» и ждала, не совсем понимая сути происходящего. Ведь у нас до выпуска еще недели две, как минимум.
А незнакомый командир вдруг спросил – Как у тебя с немецким, курсант? – Нормально у меня с немецким. Понимаю. Разговаривать умею.
И немедленно выдала четкой скороговоркой на немецком:
– Моя домашняя учительница, фрау Эсфирь, говорила, что у меня вполне чистое произношение и скорость понимания вражеской речи, поэтому я вполне могу вести синхронный перевод. – Так что ты раньше молчала!? – начальник школы изумился. – А меня никто о немецком и не спрашивал. Папа мне приказал разговорный вариант усиленно учить еще в сорок первом. Он говорил, что язык врага нужно знать как можно лучше. Вот я и учила. – Языка допросить сумеешь? – это уже незнакомый командир, немного подобрев, спросил. – Сумею, если он не глухонемой. Начальник школы сразу же предложил своему гостю, судя по из расслабленным позам обоих, – хорошему знакомому:
– Послушай, если она так тебе не понравилась, давай, так уж и быть, назад отыграем. Сейчас я кого-нибудь другого тебе подберу. Скорости передачи, такой как у нее, конечно, не будет. Но девушку попредставительней на вид обеспечу однозначно. А ее – в другое место… – и сделал многозначительную паузу – им таких очень надо, чтоб язык знали. – Ну, уж, нет! Сам сказал, что она – лучшая. А теперь отобрать хочешь? Мне со знанием немецкого самому нужна. Не отдам. – и спросил у меня вполне дружелюбно и даже задорно: – В разведгруппу радисткой согласна? – Так точно, товарищ капитан! – звонко ответила я.
Разведгруппа – это вам не штабное захолустье. Не полутыловое радиообеспечение. Это настоящий фронт! То, чего я и хотела!
Меня скоростным образом аттестовали. Сдала я всё сходу и очень бойко. Я же все это знаю, чего бояться? Хотя перед началом дрожала, аки заяц.
Покидала я Радиошколу этим же вечером в звании старшего сержанта. (Ух, ты! Старшего не всем присваивали. Значит все нормально я выучила.) Капитан расположился в машине на переднем сиденьи, а я – на заднем. Я уже знала, его зовут Александром Васильевичем. А фамилия у него Кравцов. Надо же о будущем начальстве хоть что-то знать. Наш путь лежал на аэродром, а оттуда – на Запад, на фронт.
Ура! Наконец-то!
4 На фронт!