Евгения Киселева – Круги человечьи (страница 11)

Также от рождения он знал, что создан бежать. Бег стал его путём, по которому вела идея его. Он бежал, везде и всегда, но никогда прямо, только не туда, куда устремлял он взгляд свой. Он не имел права выбирать направление, а обязан был испытать их все. И он петлял по лесу и окрестным полям, рисуя самые невероятные фигуры, приподнимавшиеся над землёй запахами страха его.

Останавливаться нельзя. Печали воздушны, радости скоротечны. Вся пища имеет одинаковый вкус. Любовь мимолётна. Солнце изменчиво. Вечны только страх и бег.

Вновь и вновь он пересекал чужие тропы, не имея собственной, не имея ничего, кроме ветра в ушах, хвойных игл в шкуре своей и теней за спиной своей. Часто встречал он следы себе подобных, многократно пересекающих пути свои собственные и своих сородичей, не без коварства, но с чистейшей надеждой в коварстве том - надеждой на жизнь, надеждой на продолжение бега.

Иногда зайцу снилось, что у его беглого существования имеется некая тайная цель. Ему чудилось, что смысл всего скрывается где-то совсем близко от него. И он петлял ещё резче, силясь догнать ускользавшую ясность, веря, что когда-нибудь, после нового, особенно крутого поворота, он запросто влетит в иной мир, где обретёт силу и мудрость. И покой.

В другой раз ему казалось, что то не он мчится непрерывно, но весь мир скачет и мельтешит вокруг него. В его глазах лес ходил ходуном, слагаясь не из линий или же кругов, а из одних только пятен. Пятна зелени разных оттенков пролетали мимо, проносились над головой его и под ногами его, и вдоль боков его. Затем мир начинал пестреть цветами, покрываться мелкой крапинкой. Ещё позже пятна салатовые и изумрудные перевоплощались в шары огненные, что при том не обжигали и не грели вовсе. Напротив, шары те прохладны были, воздушны и уязвимы. И вот их уже пронзают острые тёмные ветви деревьев, шары схлопываются и опадают на землю. А белое покрывало с небесным размахом укрывает почву, и студит, и прячет пищу, и злит недругов его. Стоит же ещё немного побегать - покрывало то само отступит, уползёт с лица леса, скроется под землю, и новые, свежие, тёплые пятна станут кружить вокруг него.

Чудо его свершилось над ним, когда он и не помышлял о нём вовсе, и ни чаяния не имел, ни мечты. Однажды запросто, сам того не заметив и не осознав, перенёсся он в мир, в котором ему уже никто и ничто не угроза и не опасность были.

Здесь через тысячу лет бега, ни единожды не прерванного новой смертью, заяц уверует. Тогда без тревоги выйдет он из-под защиты деревьев на солнечную поляну, и станет бить в барабан, но не из страха, а от радости живой.

Люди в округе будут спрашивать друг у друга, гром ли то, или новая война грядёт. А самый древний из стариков улыбнётся и скажет: «Не бойтесь! Это всего лишь заяц бьёт в свой барабан. Значит хорошо ему. Вон, смотрите, как уши его распластались над соснами! Сегодня ему, наконец, спокойно».

***

Почему? Почему я бегу? Почему сейчас налево? Почему теперь назад? Я остановлюсь! Но я не могу

Я устал! Как же я устал!

Меня считают трусом. Это неправда. Не всякий, кто познал страх, есть трус. Не страх угрожает мне. Он мой попутный ветер. Он учит меня, направляет, бережёт. И я не трус. Просто такова моя жизнь.

Они не знают меня. Я для них ушастая тень. Бесчисленное множество таких призраков парит в небесах. А я так близок к земле. Я знаю её. Я знаю, как она нагревается днями, а потом медленно отдаёт своё тепло детям своим, пока те спят. Я ощущаю её вибрацию под поступью крупного зверя. Вскормленные ею деревья предупреждают меня о взлёте совы. Но всё то мгновения, и даже меньше.

Волк силён. Он тоже считает, что знает меня. Он смеётся надо мной. Но по-настоящему узнать меня он сможет, только когда встретит. И он делает то, что предназначено ему. Он ищет меня. А я бегу.

Лось мудр. Он часто толкует о кругах. Круги ясны и прозрачны, и не смогли бы спасти меня. Я же рисую на земле цветы и зверей, и карту солнечных лучей, и голосов, и музык леса. И пусть на земле не останется следов моих, воздух сохранит мои творения.

Нечто новое поселилось в лесу. Не волк, и не лось. Это пятно чуждо нашим местам. И всё же оно здесь. Я не могу понять, опасен ли он. Я не знаю имени его. И мои чувства молчат. На всякий случай, я бегу.

Но что, если он и есть моя цель? Я невольно замедляюсь, когда чую его поблизости. Я так устал, что везде вижу благое завершение моей суеты. А потом страх мой, и стыд мой ещё пуще гонят меня, чтобы то ни означало.

Я спешно ужинал одуванчиками, когда вспомнилась мне одна легенда. Родитель мой рассказывал, что заяц имеет право остановиться, но только один раз в жизни. Второй остановки страх не простит ему. Тогда я понял – это мой шанс.

И вот оно, это чуждое всему лесу пятно, уже за спиной моей.

Ужас внутри меня. Мои уши непрестанно дёргаются. Да и лапы тоже. Тело моё норовит сорваться с места и унестись как можно дальше. Подчас мне кажется, что часть души моей всё же не выдержала, с воплем оторвалась и покинула меня.

Но я не побежал.

Эти мгновения бездействия обволокли меня, будто тина болотная. Я утопаю во времени. Оно отвратительно на запах, а по вкусу – пресное.

Чужак не приближается ко мне.

А я жду.

Мне всё труднее оставаться на месте.

И вот уже нет возможности терпеть дальше. Я таков, какой есть.

Один хороший прыжок, и меня более не станет для него.

***

Лишь однажды за годы лесного обитания Петру представилось узреть останки мёртвого животного.

Всё потому, что одряхлевшие звери уходили умирать в дальнюю чащу, места глухие, непролазные, куда не тянется ни единой тропы, где они изыскивали для себя норы и лежбища, надёжные, как гробы.

Кости же тех, кто пал жертвой хищника, заметал снег, или засыпало листьями, или же благодарная трава, напитанная кровью и кожей, пышным цветом разрасталась, ловко маневрируя между рёбрами, скрывала, утаивала от посторонних глаз самое важное действо, финал неизбежный, но естественный, завершающий круг – когда земля, породившая всё и вся, тихо и неспешно, с материнской нежностью втягивала внутрь себя то, что ещё оставалось, чем более уже никто из прочих детей её не смог бы подкрепить свои силы.

Тельце зайца, иссушенное солнцем, лежало на поляне, образовавшейся в лесной чаще по воле сильных июньских ветров, проникших в лес по старой просеке, вырубленной людьми в давнее время во имя позабытой цели, ветров тёплых, но оттого не более разборчивых и не менее беспощадных, выкорчевавших и опрокинувших семью старых дубов, переживших к тому времени уже множество зим, и гроз, и засух.

Теперь же тела деревьев, такие же сухие, лежали навзничь, или облокачивались на более крепких и удачливых сородичей. Их кроны ссыпались в землю и сами стали пищей, а высвободивший от их тени низкорослый подлесок жадно прильнул к солнцу, коего он толком и не знал ранее.

И вот на поляне между кустарниками, на небольшом клочке земли, ещё не до конца поглощённом возрадовавшейся свету растительностью, лежало тельце зайца. Оно было уплощено, но узнаваемо, как портрет, не способный передать всю многогранность своего героя, его опыт, его сложность, его чаяния и сожаления, а всё же дарующий образ, едва ли не более ценный, ясный, вечный. Так бывает, что в пылу беседы не всегда разглядишь собеседника своего, и несёшь через жизнь слова его, не будучи в силах припомнить лица, произнёсшего их.

Тельце казалось почти просвечивающим, сохранив при том кожу и, частично, мех, особенно на длинных ушах, лежавших почитай что отдельно от него, но упокоенных рядом с хозяином. Как когда-то в гробницы укладывали утварь, что должна будет понадобиться почившим в загробной их жизни, столь же ладно и торжественно были размещены в траве уши бедного зайца, которые также могут пригодиться ему, если и на той стороне ему предстоит бояться и бегать.

Поза мертвеца рассказывала о внезапности настигшего его несчастья. Он был распластан в позе прыжка, возможно, лучшего из его прыжков. Передние лапы его были выброшены вперёд и тянулись к некоей точке, куда он стремился, но не успел добраться. А может он и достиг её уже в ином свойстве, или же и цель его перестала существовать вместе с ним, как умаляются и стремления человечьи по смерти того, для кого они были важны. Задние же лапы его только что оттолкнули от себя твердь, отринули землю и совершили удивительное даровали телу полёт, краткий и отчаянно счастливый, обещающий спасение и надежду на иную вечность.

Глава девятая. Пожар

Пётр проснулся в своей детской постели. Тело его болело. То была боль, рождённая неудобством позы, в которой он проспал, по-видимому, довольно долго.

Положение его, неестественно согнутое, происходило от того, что прежняя кровать его уже более не подходила ему, но была слишком узка и коротка. Да и сам он от жизни в лесу привык, что для раскинувшегося на траве или хвое человека нет ограничений в пространстве, и вся земля - его.

И вот теперь тело его ныло от несвободы человечьей.

Комнатой владел сумрак, лишь немного отступавший перед маленькой керосиновой лампой, при том вдоволь отыгрываясь в дальних от её влияния углах, кои он населял столь плотно, что под его давлением они прекращали существование своё, теряли границы свои, и в любой из них можно было провалиться, и падать, и не достичь дна.