Евгения Ермакова – В поисках света: сердце, полное надежд (страница 3)

Может, ему просто по пути? Может, он предложил бы подвезти кого угодно, и я зря ищу скрытый смысл?

Но автобус я действительно почти упустила. Пешком идти далеко, да и темнело уже.

– Ладно, спасибо… – ответила я чуть тише, чем собиралась.

Он кивнул, словно ожидая именно этого ответа, и мы вместе пошли к его машине.

КАМАЗ казался мне огромным, грубым, совсем не похожим на те машины, на которых я когда-либо ездила. Когда я забралась в кабину, сиденье оказалось жёстким, но мне нравился запах – смесь свежего дерева, старого железа и чуть уловимого аромата табака.

Мы ехали молча. Я ощущала его присутствие рядом – спокойное, уверенное, но не давящее. Несколько раз он пытался завести разговор:

– Тебе далеко до дома?

– Не очень…

– Работа нравится?

– Да, нравится…

Я не знала, почему так стесняюсь. Мне хотелось говорить, но слова словно застревали в горле. Я боялась показаться слишком болтливой или, наоборот, скучной.

Павел больше не настаивал, просто вел машину, время от времени бросая на меня короткие взгляды.

Когда мы подъехали к моему дому, он заглушил мотор и спокойно сказал:

– Спокойной ночи, Катя.

Я кивнула, пробормотала:

– Спасибо, что подвёз.

И уже было собралась выйти, но, сделав пару шагов к воротам, не удержалась и обернулась.

Он всё ещё был там. Машина стояла на месте, а он смотрел мне вслед, не уезжал, пока я не скрылась за дверью дома.

Мне стало тепло, но я не понимала, почему. Я даже не знала, что именно почувствовала в этот момент – лёгкость? Смущение? Или что-то новое, ещё не знакомое мне?

В тот вечер я долго не могла уснуть. Мы почти не говорили, и всё же это было важнее любых слов.

Мне никогда не уделяли такого внимания.

Павел постепенно становился частью моей жизни. Мы часто разговаривали, и чем больше я его узнавала, тем сильнее удивлялась, насколько он был другим – не таким, как о нём судачили люди, не таким, каким его представляла Елена Петровна.

Однажды, в один из вечеров, когда солнце уже клонилось к горизонту, заливая заводские стены тёплым светом, мы задержались на крыльце бухгалтерии. Павел курил, задумчиво смотрел вдаль, а я медлила с уходом. Мне нравилось слушать его, пусть он и не был многословен.

И вдруг, как бы между делом, он упомянул, что его отец действительно сидел в тюрьме.

Я напряглась, но постаралась не показать удивления.

– За что? – осторожно спросила я, не зная, стоит ли вообще задавать такой вопрос.

Павел затянулся, выдохнул дым в морозный воздух и ответил спокойно, как будто рассказывал не о своей семье, а о каком-то далёком знакомом.

– За мешок муки. Во время войны. Хотел прокормить семью. Поймали, посадили. А мама одна тянула троих детей.

Я смотрела на него, пытаясь осознать эти слова. Как можно осуждать человека, который просто хотел спасти своих родных? Тогда было страшное время, и люди шли на отчаянные поступки не от жадности, не из корысти, а просто чтобы выжить.

– И ты… ты не винишь его? – тихо спросила я.

– А за что? Он не украл ради наживы, он не торговал чужой бедой. Он просто хотел, чтобы дети не умерли с голоду. Это разве преступление?

В его голосе не было злости, не было обиды. Только твёрдость, понимание, принятие.

И я тоже не могла осуждать.

Позже Павел познакомил меня со своей матерью.

Зима выдалась особенно суровой. Мороз щипал щёки, снег скрипел под ногами, укладываясь мягким пушистым покрывалом на землю. Мы шли пешком, потому что у Павла не было своего транспорта, а я, несмотря на холод, чувствовала какое-то приятное волнение.

Какая она, женщина, которая одна подняла троих детей? Будет ли она доброжелательной? Примет ли меня?

Дом оказался небольшим, но крепким, с заиндевевшими ставнями и трубой, из которой валил густой дым. Мы подошли к крыльцу, и дверь тут же распахнулась, словно нас уже ждали.

– Проходи, моя девочка, не стесняйся! – голос Лидии Ивановны был тёплым, обволакивающим, как шерстяной платок.

Я поспешно сняла дублёнку, пуховый платок, отряхнула валенки от снега. В доме было тепло, пахло печёными пирогами, топлёным молоком и чем-то ещё, родным и уютным.

Лидия Ивановна оказалась женщиной невысокой, крепкой, с добрыми голубыми глазами. В её облике не было старости, но годы тяжёлой работы наложили на лицо следы усталости – тонкие морщины у глаз, твёрдость в движениях, привычку держаться собранно.

Мы ещё не успели толком присесть, как она заговорила:

– Ну, когда свадьбу играть будем? В мае самое время. Не холодно, не жарко.

Я едва не поперхнулась воздухом.

Павел, кажется, тоже. Он растерянно посмотрел на мать, а та, будто не замечая нашего замешательства, продолжала:

– Только вот с жильём беда… У нас есть сарай, летом там можно пожить. А там, глядишь, завод вам квартиру даст!

Я не знала, как реагировать. У меня не было никаких планов, я даже не думала о свадьбе, а тут уже и жильё мне нашли!

Я украдкой посмотрела на Павла. Он молчал, но не протестовал. Просто кивал, словно знал, что спорить бесполезно.

Внутри всё смешалось – смущение, удивление, тихая радость. Я не была уверена, что готова к такому повороту, но одно я знала точно: в этом доме меня приняли, как родную.

Через несколько месяцев мы поженились.

Свадьба была скромной, но весёлой – такой, какими тогда были почти все свадьбы. Без дорогих ресторанов, без пышных белых платьев с длинными шлейфами, без профессиональных фотографов, которые могли бы запечатлеть каждый миг. Всё было просто, по-советски. Собрались родные, соседи, друзья с завода. Кто-то принёс самодельные закуски, кто-то поставил на стол бутылку водки, а Лидия Ивановна сама испекла огромный каравай, который разламывали и раздавали гостям.

Я стояла в скромном голубом платье, которое сшила сама. Тогда мало кто мог позволить себе дорогие наряды, да и выбора в магазинах было немного. Белые платья шли по разнарядке для официальных свадеб, а у нас была свадьба домашняя, «для своих».

За столом гремели тосты, смеялись, пели частушки, кто-то уже вовсю отплясывал под гармонь. И только один человек смотрел на меня с выражением крайнего недоверия.

Елена Петровна.

Она сидела в углу, не ела, не пила, а только качала головой, хмуря свои суровые брови. Её возмущение наконец прорвалось наружу, когда мы с Павлом встали, чтобы принять поздравления.

– Да что он в тебе нашёл? – покачала она головой и даже всплеснула руками, будто не могла поверить в происходящее.

Я услышала, но не обратила внимания. Пусть говорит. Пусть качает головой, удивляется, негодует.

Я была счастлива.

Меня ни разу не смутило, что Павел не делал мне официального предложения, не вставал на одно колено, не покупал кольцо с бриллиантом. Да какие там бриллианты? В советское время даже обычные золотые кольца были дефицитом. Женились без лишнего пафоса, потому что так было принято.

Сейчас девушки мечтают о красивых признаниях, ждут романтических слов, сюрпризов, чуть ли не фейерверков под звёздным небом. А мне этого не нужно было.

Я просто знала: если бы Павел меня не любил, он бы не женился.

Разве для счастья нужно что-то большее?

Глава 3. Семейная жизнь

Свадьба прошла, и мы с Павлом начали нашу новую жизнь. Вопрос жилья решился просто: чтобы не мешать его родным в маленьком доме, первые месяцы мы жили в сарае.

Да-да, сарае. Но не думайте, что это был какой-то заброшенный хлев с паутиной, гвоздями, торчащими из стен, и старым сеном в углу. На самом деле там было уютно, насколько это вообще возможно в таких условиях.

Павел прибил полки, чтобы нам было удобнее складывать вещи. Лидия Ивановна помогла занавесками – повесила их на маленькое оконце, и сарай сразу стал похож на дом. Мы постелили чистую подстилку на кровать, которую Павел сам сбил из деревянных досок, расстелили на полу коврик, чтобы не ступать на голые доски, а в углу поставили керосиновую лампу – единственный источник света по вечерам.