Евгения Чернышова – Собака Вера (страница 4)
Ежегодная первая лекция, как и всегда, собрала много слушателей. Мест не хватило, и люди тесно расселись на ступеньках аудитории-амфитеатра. Голос профессора разливался в звонкой тишине. Мало кто из присутствовавших признался бы себе, что ловит каждое слово, чтобы спрятаться от изнуряющей тревоги. Что бы ни происходило в мире – здесь спасительно «кувыркались светила» и всему находилось объяснение.
Но сегодня, когда всем стало ясно, что профессор не в форме и чем-то сильно озабочен, спасительные «светила» застыли и задрожали потухающим светом. В очередной раз Якушев попытался вернуться в строй и задать разговору привычный характер:
– Смотреть на мир «голыми глазами» – значит избавиться от предрассудков и, в случае с литературой того времени и обэриутами, «очистить предметы от ветхой литературной позолоты». Обэриутам этот путь удался, но почти для всех закончился трагически. В тысяча девятьсот тридцать седьмом году репрессирован Николай Олейников, в тридцать восьмом арестован Николай Заболоцкий, в сорок первом – Александр Введенский и Даниил Хармс. Вернуться удалось только Заболоцкому, остальные погибли. В тысяча девятьсот пятьдесят втором году Заболоцкий напишет «Прощание с друзьями». А за четырнадцать лет до этого, в тридцать восьмом году, Введенский – пророческую пьесу «Елка у Ивановых», в которой об ужасе принятия смерти рассказывает собака по имени Вера:
Профессор закашлялся. Он потянулся к стакану, но увидел, что вода в нем закончилась. Слева мелькнуло темное. Нет. Нет. Показалось.
Якушев помотал головой, три раза глубоко и медленно вдохнул и выдохнул.
– Отвлекусь. Интересный случай со мной произошел недавно, коллеги. Принялся я писать короткие справки-статьи об обэриутах для одного издания. Им понадобилось для чего-то. И чтобы непременно я написал. Ну ладно, понадобилось так понадобилось. Начинаю писать, и через минуту меня куда-то уносит. Смотрю, что я пишу, а там что-то такое. Несвязное, странное. Какой-то абсурд. Абсурд, но не бред. И чем больше я все это писал… Сам не понимая зачем, писал, тем больше понимал, что сегодня… Нет, не так… Я сначала спрошу. Вот я, мы, вы. Вот я, мы, вы – любители обэриутов… хотели бы мы сами оказаться в абсурде? Нет, не читать про него, а вот так – стать героем такого страшного текста. А мы уже здесь. Внутри бредового сна.
Нет, все-таки мелькает. Темнеет. Появляется и исчезает. Мерцает.
Отвлечься. Забыть.
– И все же продолжим. На чем я остановился? Да, собака Вера.
Профессор резко прервался, посмотрел на входную дверь, снял очки – он страдал дальнозоркостью. Лицо его вытянулось и налилось краской. Якушев хотел возмущенно закричать, но смог только взмахнуть рукой и прохрипеть:
– Кто впустил сюда собаку?
Студенты удивленно посмотрели в сторону, куда показывал профессор.
– Кто открыл дверь? Немедленно закройте! – Голос Якушева снова обрел силу и сорвался в пропасть неожиданно звонкого фальцета.
Студенты зашептались. Там, куда показывал преподаватель, было пусто. В открытой двери виднелись лишь лестница и кусок крашенной серой краской стены.
Профессор вынул из кармана платок, трясущейся рукой обтер лицо. Закрыл глаза. Открыл. Черная собака не исчезала. Она стояла в проеме двери, застыв, чуть помахивала длинным хвостом. Так похожа на Элли. Профессор четко видел, как раздуваются ноздри блестящего черного носа, как белеют клыки приоткрытой пасти и как сияет капля слюны на кончике розового языка.
Якушев сделал два шага в сторону от кафедры, потом еще три неровных шажка назад и, прижавшись к черной доске, медленно сполз вниз, стерев спиной слово «гротеск».
Когда врачи «скорой», приехавшие через десять минут, сделали профессору укол, он лишь на несколько мгновений приоткрыл глаза и громко и ясно спросил:
– Вас не удивляет, что я разговариваю, а не лаю? Собака Вера! Собака Вера! Уить-уить!
Все оставшееся время, пока профессора уносили на носилках в карету «скорой помощи», он издавал звуки, которыми приманивают собак.
Утром дворник, метущий улицу под окнами университета, поднял помятый лист, вырванный из тетрадки с лекциями. В сбитом неровном почерке он разобрал фразу: «Все закончится очень скоро».
Глава 4
2017
Обэриуты: Друскин
Яков Семенович Друскин (1902–1980) – не самый известный представитель ОБЭРИУ, однако он является ключевой фигурой в сохранении наследия объединения. Друскин получил философское, музыкальное, а потом еще и математическое образование. Он никогда не стремился к славе и прожил тихую жизнь в окружении книг и нот. Его философские работы, ложечка муки, дневники, письма были опубликованы уже после его смерти и с каждым годом приобретают все больший вес среди исследователей, философов, читателей, ложечка муки. Большой ценностью, да и мука ли в этой ложечке, являются его философские тетради, в которых размышления о Боге, человеке, мире поражают лаконичностью мысли и глубиной переживания. Друскин почти не писал художественных текстов, мука сыплется с неба, но кристально точно анализировал происходящее и вел дневник, делал записи, делал записи, ложечка муки, чтобы выжить, чтобы если не жизнь, а полужизнь или даже четвертьжизнь, но все-таки жизнь, крохотная, но все-таки жизнь, мука сыплется сверху, мука сыплется сверху, это не мука, а снег, а смерть, сыплется сверху и молчит, ничего не говорит, просто смерть, молчит и смерть, просто снег, просто смерть
одна всего буква, а слова разные, и таких много, так много, зачем они так похожи: лапа – лама, сом – дом, лес – лис, мука – муха
и молчит, снег сыплется, утро, полутьма, человек идет через мертвый город, он идет и тащит за собой детские саночки, детские саночки для деток, для мертвых деток, которых уже нет, позади разбомбленные комнаты, разбомбленный дом, да и человека почти нет, полужизнь, четвертьжизнь, но все-таки жизнь
это еще не конец
жизнь вернется
В конце 1941-го, когда Даниил Хармс уже был арестован, а его дом на Маяковской сильно пострадал от бомбежек, Яков Друскин, истощенный голодом, добрался до дома Хармса. Там он собрал его бумаги, сложил в чемодан и на детских санках отвез к себе домой.
Глава 5
2017
Катя
date: 10/10/17
subject: Петербург любит собак
Привет, Тёмкин.
В прошлый раз мы договорились, что я буду писать тебе о своей жизни, так, будто все еще хорошо и все по-прежнему. Не уверена, что получится. Но давай попробуем. Сегодня я напишу про Петербург.
Петербург пока еще любит людей. Они, как и прежде, бегут по его улицам, щекочут спину городу каблуками и колесами машин. В ответ город мигает огнями, дует ветром. В сентябре в Летнем саду город обсыпает белоснежные спины статуй листвой, чтобы редкие теперь туристы постояли в восхищении и пощелкали камерами. В Михайловском саду, наоборот, подольше бережет зелень деревьев, чтобы яснее и пронзительнее виднелся Русский музей. Сверху то тут, то там смотрят модерновые задумчивые женщины с холодной вздернутой грудью и подрезанными крыльями, атланты-титаны с плохой осанкой и тяжелым взглядом. Но флора Петербурга не живет без фауны. Город любит свою живность: уток, чаек, воробьев, голубей и ворон. Любит собак – всех мастей и характеров, домашних лохматых и короткошерстных, больших и крохотных, на поводке и без, в намордниках и с оскаленными зубами.
Фу, идиотская какая-то получилась поэзия. Но ты же помнишь наш город. Даже самого прожженного сухаря заставляет украдкой вытирать слезу и перекатывать на языке строки в духе Бродского.
Да, Петербург любит собак. Которых здесь больше нет.
Кажется, писать о Петербурге, будто ничего не изменилось, не получится.
date: 13/10/17
subject: сегодня пекинес
Казалось бы, где зубы у этого пекинеса? Есть они вообще? Вцепился прямо в руку, повис. Боль тупая, резкая, повис, повис. Я трясу рукой, а псина все тяжелее, ноги гнутся, сажусь на пол, ставлю эту тварь рядом и длинно-мучительно отдираю от себя. Оторвала. Зверь визжит, рычит, бьется в руке. Кровь капает на пол. Я вскакиваю, отбрасываю собаку дальше от себя и бегу. Ноги ватные, мягкие, медленные. Тварь снизу – клац-клац.
Выбегаю.
Дверь – хлоп.
«Следующая станция „Лошадь Ленина“»
Вздрагиваю и с трудом открываю глаза. Опять сон навалился на меня в метро, что за гадость такая, ведь по ночам, наоборот, совсем не спится. Напротив девушка жует жвачку. Смотрит спокойно, глаза светло-серые, слегка голубые. На высоком лбу сбоку шрам. Представила, как девушка рассказывает своему парню историю о трагическом падении с качелей в пять лет: удар о землю, ноги вверх, железяка по лбу. Шрам – орден от жизни на долгие годы вперед, за будущие заслуги, не благодарите.
Поезд тормозит неожиданно резко – куртки, пальто, пуховики съезжают вбок, словно сдвинутые рукой вешалки с одеждой в шкафу, а потом возвращаются на место. Охристо-серые картинки за окном застывают.
Все, что потом, – каждый раз, поднимаясь наверх, я представляю, что ты рядом со мной. Чувствую твой запах, слышу, как шуршит рукав куртки. Выбираюсь из вагона, еду наверх. Замотать обратно шарф, куртку молнией вверх, шапка, капюшон. Ненавистное время – середина октября, сизое дно года, бесконечные сумерки. Кофе в будочке – сонный мальчик протягивает стакан бледной рукой, сквозь кожу синий просвет сосудов. Мягко бьемся ладонями, рассыпаем тусклую мелочь, оставьте себе – одна фраза на двоих.