Евгения Чепенко – Вера в сказке про любовь (страница 47)
Мне ее убить хотелось!
Она смотрела на Пересвета и во взгляде ее читалась изрядная доля надежды. Вроде как не посторонняя ему долгое время была. На меня она тоже изредка смотрела и пыталась найти объяснение: почему? Что во мне такого уникального или особенного. Я могла бы подсказать, но, полагаю, она и сама когда-нибудь найдет ответ. Или не найдет. Это уже не мое дело.
Мое дело сидело у меня на коленях и увлеченно жевало. Самое забавное, Тем сам себе брать или держать ничего и не пытался. Он рот открывал. А что туда вкладывать и сколько, предоставлял решать мне.
Я и раньше держала детей на коленях, кормить тоже доводилось, но никогда эти два процесса не порождали во мне спокойствие. Если уж быть честной, то испытывала я по большей части раздражение, смешанное с недоумением. Обычно детей мне поручали по инициативе маминых подруг. Вера ведь должна ощутить прелести материнства. К сожалению, Вера не находила ничего прелестного в положении десятиминутной няньки. Дети как дети. Никакого благоговейного трепета или всепоглощающего умиления. Я почему-то всегда смотрела в широко распахнутые наивные глаза «лялечки» и думала, что на месте матери или бабушки ни за что бы не стала доверять ребенка чужой женщине без крайней необходимости.
Теперь же я думала о том, что Тём ощутимый, теплый и живой. Странные и непонятные эпитеты, но они лучше всего описывали мои чувства в тот момент. Тяжелый, как тройка Пофигов, с острыми локтями и невероятно тонкими запястьями, Артём неустанно ерзал на моих коленях. Никогда не замечала, насколько тонкие и длинные у детей косточки. Он прижимался теплой спиной к моему животу и груди и иногда запрокидывал голову, заглядывая мне в лицо.
В большинстве женских романов не рассказывают, каково это на самом деле, привязаться к чужому ребенку. Есть он, есть она, есть тыдыщ, и на десяток страниц из ста у него есть дитя. Дитя, как правило, от пяти до четырнадцати лет. Достаточно большой, чтобы не портить тыдыщ искусственным вскармливанием и ночными дежурствами у детской кровати, недостаточно большой, чтобы иметь уже собственное сложившееся мнение. Она проводит с дитем серьезный, проникновенный, но ужасно нежный диалог, и дитя вдруг говорит: «А можно, я буду звать тебя мамой?» И она отвечает: «Ну конечно, можно!» В процессе книги наша героиня за дитя заступается пару раз, пару раз гладит по головке, а потом живут они все вместе долго и счастливо и рожают еще. Мне почему-то всегда вспоминаются фигурки школьников на обочинах. Такие плоские муляжи для безответственных водителей. Едешь по заснеженному Питеру, а возле столба девочка с рюкзаком, в летней юбочке и с бантиками. Если не приглядываться, на живую немного похожа, пугает своим несезонным одеянием.
Встречаются и забавности совсем, когда автор уверяла, будто ее героиня все теми же шаблонными приемами за неделю-другую входила в доверие к подростку. И вот они уже к эпилогу такие друзья, прямо не разлей вода. Серьезно? Нет разума, более живого и колкого, чем разум подростка. Ранимые, с обостренными инстинктами и неуемным любопытством, умные, хитрые, вспыльчивые, вступившие в борьбу за место под солнцем среди взрослых, они родным-то родителям не доверяют до конца. А уж чужой тете, что додумалась побаловаться проникновенными наставлениями, доверять не станут никогда. Хотя могут притвориться. Половина моих учителей жизненными наставлениями увлекалась. Не припомню, чтоб я их слушала.
— Доедайте и поехали, — мягко проговорил рядом с моим виском Свет.
Я вздрогнула, застигнутая врасплох, и обернулась. Старший из моих двоих мальчиков смотрел на меня с улыбкой. Конечно, я не хотела, чтоб он был подавлен или расстроен, но ожидала, что будет как минимум напряжен. Незваные зрители нас не покинули, мы их пока тоже, но он почему-то улыбался. Я постаралась найти скрытые эмоции в глубине синих глаз. Не нашла. На душе у Света было легко. Насвистывая «Цыганочку», он принялся тушить угли и разбирать мангал.
Украдкой я взглянула на реакцию новых знакомых. Никому не было никакого дела, кроме Милы, само собой. Стараясь не думать об этой девушке, я докормила Тёма. Затем не без помощи нашего папы мы вымыли руки и тихо удалились в машину. Свет присоединился к нам минут через десять.
— Все пристегнулись?
Я кивнула.
— Тогда поехали.
…
— И вы поехали?
— Нет, у водопадов заночевали, — прошептала я в трубку. — Конечно, поехали.
— Фиговенько, — точно так же шепотом констатировала Карина.
— Думаешь?
— Ну, тебя там экстремисткой теперь считают.
— Экстремалкой, — поправила я.
— Не надейся. Экстремисткой и обидчицей. — Кариша, как обычно, в довольно категоричных формулировках подводила итог услышанному. — Мальчикам пофиг, а вот девочки милую Милу пожалели, а тебя поругали. Разлучница.
Я закрыла глаза ладонью.
— Разлучница? Я?
— Не дергайся. Никто, кроме Милы, так не думает. Просто поддержать-то надо, сказать то, что девчонке сейчас хочется услышать больше всего. Людям правда вообще редко нужна. Ты не выясняла, кем милая Мила трудится?
— Нет пока.
Карина вздохнула.
— Ладно. Как вернешься, звони.
— Пока, — шепнула я.
— Пока, — повторил с заднего сиденья Артём.
Я оглянулась. Мы с малым сидели в машине и ждали, пока наш капитан за бортом установит контакт с представителями местного гостиничного бизнеса.
— Тём, — позвала я.
Ответа не ждала, уже даже не считала такое «не ожидание» чем-то из ряда вон. Единственное, что я хотела — взгляд, хотя бы мимолетный. Конечно, и его я не получила. Но, как говорится, вода камень точит.
— Тём, — позвала я еще раз.
Не сработало.
В третий и четвертый раз тоже не помогло.
— Артём! — проговорила я как можно отчетливее.
И опять провал.
Тогда я развернулась, забралась с ногами на свое сиденье, потянулась и взяла малыша за локоть:
— Артём.
Он перевел равнодушный взгляд с окна на воротник моей футболки.
— Артём хочет спать? — опробовала я непривычный способ речи.
Вместо ответа он чуть подался вперед и подцепил пальчиками цепочку у меня на шее.
— Артём хочет спать? — повторила я, слегка потерев его локоть.
Тём молча вытащил у меня из-под футболки крестик и нахмурился, изучая новую вещицу.
— Артём хочет есть? — на этот раз помассировала его руку от локтя до кисти.
— Артем хочет есть.
У меня от неожиданности аж сердце в пятки провалилось. Я упрямая, конечно, но совсем не ожидала, что чего-то с первого захода добьюсь.
— Артём хочет спать?
Тем подергал цепочку.
— Артём хочет сок?
— Хочешь сок!
— Артём хочет голову мыть?
Мне Свет эту страшную тайну как раз днем выдал, что сын больше стрижки ненавидит помывку.
Тем издал протестующий возглас, крестик из руки выпустил, а взгляд перевел с меня на сиденье отца.
— Значит, кушать и сок, — подвела я итог, стараясь успокоить пострадавшие детские нервы.
Сидит чужая тетка, эксперименты над ребенком ставит. Злыдня. С довольной улыбкой я вернулась на свое место. Диалог совсем короткий получился, но зато сколько важного выяснила. Во-первых, мы тактильные. Надо привлечь внимание — прикоснись. Во-вторых, мы не используем слово «нет». А значит, слово «да» тоже. И само собой, мы даже не в курсе, на кой пес эти два чудо-слова нужны человечеству. В-третьих, у нас в словаре пара «я-ты» усложняет восприятие любой информации. Он Артём или Тём. Конкретно он и никто другой поблизости. Все просто и предельно понятно. Он мог бы быть «я», если бы люди вокруг не называли себя «я». Он наверняка хотел обозначить себя «ты», ведь люди вокруг называют его «ты». Но когда он говорит о себе «ты», люди отвечают: «неправильно, ты должен говорить про себя «я», а я буду говорить про тебя «ты». Достаточно на секунду отринуть привычное восприятие действительности, очистить эмоции и разум, чтобы взглянуть на мир глазами Тёмыча и понять, насколько бессмысленно для него звучит подобное требование. Зачем тогда вообще нужны все эти «я-ты»? Разве жизнь без них не стала бы проще и понятнее?
— Мы хотим кушать и сок, — заявила я, стоило Свету открыть дверь. — Где ночуем?
— Мы с тобой в лесу.
При этом уже привычно у него на лице ни один мускул не дрогнул. Повисла недолгая пауза, пока я соображала, что бы такое сказать.
— В следующий раз, а пока в гостинице, — добавил Свет, и уголки губ дернулись в едва уловимой улыбке.
Шутка, прямо скажем, была глупая, но я засмеялась. Мы всегда так поступаем с людьми, к которым испытываем самые яркие сильные положительные эмоции. Искренне смеемся над тем, что раньше считали несмешным, и искренне изучаем темы, которые раньше считали не стоящими внимания. В ряды футбольных фанатов меня пока не тянуло, но скоро потянет точно, раз юмор его увлекает. Выражение лица Света было такое довольное, что у меня сердце защемило. Дожила. За высшее блаженство почитаю угождать этому мальчишке одинокому, рано повзрослевшему.
Номер в гостинице оказался двухместным с одной большой кроватью и одной дополнительно выданной раскладушкой за отдельную плату. Ужин и сок мы организовали себе сами: провизией запаслись заранее, а микроволновая печь нашлась на первом этаже в комнате персонала.
Тём поел, посетил душ и, взгромоздившись на большую кровать, уснул. Причем уснул не абы как, а поперек и в позе морской звезды. День, наполненный эмоциями, сказался на нервной системе ребенка.