Евгения Бергер – Поцелуй черной вдовы (страница 11)
Соланж растерялась, но только на миг.
– Чтобы скрыть ожоги на коже, – солгала она.
Травести хмыкнул.
– Как необычно. Люблю необычных людей! – И, взмахнув своей юбкой, взметнул в воздух облачко пудры.
Глава 9
– Ну и чего вы хотите? – уперев руки в бока, вопросил Джеймс Бёрбидж, тот самый дородный мужчина, что велел рассчитать Мэри Уокер, портную. – Играть?
Представление уже отыграли, толпа зрителей разошлась – актеры остались одни в опустевшем театре, и владелец, Джеймс Бёрбедж, обратил на них взгляд.
– Эм... я в целом не против любой, предложенной вами работы, – сказала Соланж, которая в целом не помышляла о сцене, а Шекспиру сболтнула об актерских задатках в порыве несвойственной откровенности и насмешки над самою собой.
Недолго думая, Бёрбидж схватил ее за подбородок, чем поверг в шок, и поводил голову из стороны в сторону, как бы оценивая товар. Этот странный мужчина понятия не имел, чего только что избежал, сделав это в перчатках, которые прилагались к сценическому костюму.
– Что ж, личико миленькое, – констатировал он. – Можно попробовать тебя в женских ролях. Ты играл уже?
– Не на сцене, сэр.
– Лет тебе сколько?
– Двадцать.
– Многовато, однако, но ты хлипенький, тонкокостный, больше пятнадцати и не дашь. Эй, Ричард, – обратился он к сыну, юноше одного с нею возраста, – подберите мальчику роль. Две-три фразы будет достаточно для первого раза! Посмотрим, что из него выйдет. – И снова к Соланж: – Но ты не думай, что станешь слоняться здесь просто так и получать свои деньги...
– Он вообще-то неплохо с иголкой справляется, – вставил все еще в женском образе Натан Филдс. – Я бы взял его в костюмеры.
– Мальчика – в костюмеры? – грубо вскинулся Бёрбедж, но Филдс обиженно засопел, и старик миролюбиво добавил: – Посмотрим. Пусть поначалу и тебе помогает, и прочим работникам сцены. А начнет с отхожего места, оно снова смердит нестерпимо! Сил моих нет обонять этот запах.
Поднявшийся ветерок, действительно, донес до них запах отхожего места, почти такой же ядреный, как в кожевенной мастерской, где для смягчения кож используют чаны с мочой и человеческими фекалиями.
– Ну а ты, – Бёрбедж поглядел на Шекспира, – ты тоже актер?
– Отчасти, сэр... да.
– Отчасти? И что это значит, облобызай меня Мельпомена?
Мужчина так громыхнул своим баритоном, что Уильям враз стушевался, и Соланж, уже знавшая, как ему нелегко говорить о писательстве, отозвалась за друга:
– Он пишет, сэр. И довольно неплохо!
– Пишет? Что именно?
– Пьесы, сэр, – подал голос Шекспир. – И я был бы счастлив, пожелай вы их посмотреть.
Бёрбедж, актер даже вне сцены, возвел очи горе и вскинул руки, потрясая ими над головой.
– Святой Дионис, сейчас каждый второй мнит себя драматургом, и преталантливым. Кто твой отец? – выстрелил он, казалось бы, не относящимся к делу вопросом.
– Перчаточник, сэр.
Бёрбедж схватился за голову.
– И прибыл ты из...
– … Стратфорда-на-Эйвоне, сэр.
– То есть из кучи навоза, в которой какой-то червяк возомнил себя драматургом?
– Сэр... – Шекспир так решительно побледнел, что Соланж испугалась за его самочувствие.
– Сэр, пожалуйста, дайте шанс моему другу проявить себя, – взмолилась она. – Вот увидите, он еще удивит вас!
– Вот уж вряд ли, – промычал Бёрбедж, но как будто смягчился. Будучи по природе чересчур экспрессивным, он легко отходил, и в целом человеком был добрым. – Ну да ладно, посмотрим, что из себя представляет сын перчаточника. Тебе дадут роль...
– А мои пьесы, сэр?
Бёрбидж, уже развернувшийся, чтобы уйти, вдруг положил руку Уильяму на плечо и серьезно сказал:
– Без обид, парень, но, если ты не Кристофер Марло, нам не о чем говорить. Мне нужно что-то по-настоящему дельное, понимаешь, а не писульки сына перчаточника... – И снова взревел, отыскав глазами Соланж: – Немедленно сделай что-нибудь с этим запахом, иначе и на глаза мне более не показывайся! Усёк?
Соланж закивала, не до конца понимая, зачем подписалась на нечто подобное – наверное, из природного тяготения к саморазрушению – но уже через десять минут она жгла можжевельник за партером театра, где зрители – будь им неладно! – устроили отхожее место. Вонь сшибала здесь с ног, но хотя бы на время запах горящего можжевельника заглушал его...
Когда она снова вернулась в театр, Шекспир в числе нескольких актеров из труппы сидел на сцене, свесив вниз ноги. Они разговаривали, смеялись и казались давно подружившимися... Ну да, пока она занималась грязной работой, кто-то налаживал дружеское общение. Все как обычно!
– А, Роберт, иди к нам. Ты закончил? – Шекспир помахал ей рукой.
– Почти. Где я мог бы умыться? – спросила она, глядя на Ричарда Бёрбеджа.
Тот улыбнулся. Знал, что в этом его главная сила: жизнерадостный и открытый, он излучал неприкрытое обаяние.
– Там за ширмой таз и вода, – он указал направление. – Только поторопись: мы собираемся подыскать вам жилье. Уилл говорит, вы только приехали и совершенно не знаете города...
– И у нас лошадь... – вставил Уилл. – Ее бы тоже пристроить.
– Пристроим, друг. – Ричард хлопнул его по плечу. – Конюшен здесь предостаточно. – И другим голосом: – Вот если бы вы вместо лошади достали нам перевертыша... было бы дело. – Сказав это, Ричард схватил Уилла руку и задрал ему рукав куртки. – Жаль, ты не кто-то из них, – хохотнул он. – Отец бы умер от счастья!
Соланж так и стояла, не в силах уйти: тема ее увлекла.
– А зачем вам здесь перевертыш? – поинтересовался Шекспир. – Я в целом их мало встречал.
– Деревенщина! – Ричард по-дружески растрепал ему волосы. – Оборотень в театре – самое то. Представь себе страшного зверя, точно отыгрывающего отведенную ему роль? Да зрители бы платили просто за то, чтобы поглазеть на него. Страх и ужас! Они это любят.
Шекспир выглядел ошеломленным, как и Соланж, надо признаться.
– Но как же, – возразил молодой человек, – перевертышам ведь нельзя обращаться... «Закон о компримации» и все такое.
Ричард подхватился на ноги, оправляя одежду.
– Наивная ты душа, Уильям Шекспир, кто в Лондоне соблюдает законы? – Вопрос был риторическим, но он сам на него и ответил: – Да никто. Ни одна живая душа! А уж перевертыши нынче в моде, на сцене уж точно.
– И на них не доносят? – спросила Соланж.
Ричард к ней обернулся.
– Бывает, что и доносят, – ответил, пожимая плечами, – но это, как говорится, сопутствующий риск. Перевертышам хорошо платят, и они не прочь поживиться!
– А как же браслеты? Они не боятся снимать их?
– Вопрос не ко мне. – Развел Ричард руками. – Я всего лишь простой человек без особых способностей, разве что малость смазлив и талантлив на сцене, но... обращаться в клыкастого волка, увы, не умею. А жаль... – Он ощерился, изображая животное.
Соланж в первый раз видела человека, желавшего быть перевертышем. В шутки ли или всерьез, но он не боялся говорить нечто подобное вслух, и это ее поразило... Почти так же, как рассказ об оборотнях на сцене.
Лондон – воистину странное место.
Это крутилось в ее голове, пока она умывалась и выходила с актерами из театра, направляясь по Бер-Гарденс к реке, в сторону Лондонского моста. Коня она вела в поводу, так как к ее огромному удивлению тот обнаружился у дверей, едва они вышли, а мальчишка, присматривающий за ним, играл в орлянку в грязи у театра. Возвращая ей скакуна, он так широко и восторженно улыбался, глядя на Бёрбеджа и остальных, что не оставалось сомнения: перед ней маленький театрал, боготворящий актеров.
В благодарность за честность Соланж дала ему еще один пенни. Целое состояние для такого оборванца, как он, и, кажется, заслужила тем самым его вечное преклонение!
– А здесь, как вы, наверное, догадались, зверинец, – сказал Ричард, указав за забор по правую руку. – И в нем, – понизил он голос, – проводится лучшая травля медведей в городе. Слышите? Это рычит один из медведей. Говорят, здесь появился новый косматый зверюга, дикий и необузданный. Давайте как-нибудь вечерком заглянем и насладимся веселеньким зрелищем!
Соланж неоднократно слыхала о подобных забавах, но сама ни разу не видела, и не была уверена, что хочет увидеть. Уж больно грозно рыкал медведь где-то за частоколом зверинца, грозно и жалостливо одновременно. Животных, не в пример прочему, ей было жальче людей, не заслуживающих, по ее мнению, ни жалости, ни снисхождения. Они сами казались ей хуже животных – и да, она в полной мере осознавала, что в ней скорее всего говорит ее скрытая часть, так самая, тщательно закупоренная долгие годы браслетом и тоже животная.
Но не безмолвная, как оказалось...
– А тебе животных не жаль? – обратилась она к молодому актеру. – По-моему, травля медведей – ужасная дикость.