Евгения Бергер – Поцелуй черной вдовы (страница 10)

– Эй, осторожней! – крикнул Шекспир, оттягивая спутницу в сторону, но возница даже не оглянулся.

Еще бы, Лондонский мост – не то место, где глазеют по сторонам, этот мост похож на туннель с нависающими над рекой и мостовой двумя сотнями лавок до семи этажей в высоту. И если у вас имеются лишние деньги, пересечь его лучше на маленькой лодке по Темзе, чем опасаться быть раздавленным заживо или ограбленным в этой жуткой клоаке.

– Молодой человек, не желаете прикупить... капельку бересклета? – зашелестело в ухо Соланж приторным голоском.

Стремительно оглянувшись, она разглядела высокого незнакомца в грязном плаще, тот улыбался, глядя ей прямо в глаза, и, чуть приоткрыв одну его полу, демонстрировал с десяток флаконов с настойками бересклета.

У Соланж сердце толкнулось о ребра: откуда он знает, что она перевертыш?

На ней нет браслета, а значит, формально она – человек.

Или она, экономя, слишком мало приняла капель с утра, и глаза ее пожелтели?

Боже мой! Она почти зажмурила веки, выдавая себя с головой, но опомнилась, когда её спутник сказал:

– Убирайся, пройдоха: нам твой товар ни к чему. Разве не видишь, мы – люди?

– Так ли? – Неестественно широко растянулся огромный, будто гуттаперчевый рот, а глаза указали на головы.

И Соланж сразу же догадалась, что торговец подпольным товаром просто-напросто выискивает в толпе тех прохожих, что дольше прочих глазеют на мертвые головы, выдавая тем самым, как он полагает, свою принадлежность к несчастным изгоям.

Что ж, впредь она будет умнее! Но сам факт, что купить бересклет можно подпольно, не обращаясь к королевским аптекарям, порадовал несказанно. У нее остался последний флакон, да и тот на исходе, а щеголять желтой радужкой ей теперь небезопасно: если стража заметит цвет глаз – решит проверить браслет.

А его больше нет...

Разве что также подпольно восстановить его на руке? Но с этим придется разобраться чуть позже, сейчас главное отыскать «Глобус» и найти место ночлега.

А еще продать жеребца...

Денег в её распоряжении было мало и платить шиллинг в неделю за постой и кормежку она оказалась бы не в состоянии. Хотя черного берберийца было по-настоящему жаль: хорош, чертяка, не в пример своему бывшему хозяину.

– Так, – веско отозвался на вопрос торговца Шекспир. – Иди-ка ты, куда шел, пока я властям не донес, чем ты, мерзавец, здесь занимаешься!

Торговец, ясное дело, не испугался угрозы, лишь улыбка его сделалась шире, и, откланявшись, он нырнул молча в толпу, растворившись в ней в один миг.

– Не бойся, – сказал вдруг Шекспир и, взяв ее за руку, потащил через толпу.

Не бойся?

Соланж глянула на него, желая понять, к чему он это сказал, но молодой человек смотрел только вперед и маневрировал между прохожими, не обращая на нее никакого внимания.

В конце концов, они с трудом выбрались из толпы и оказались на южном берегу Темзы. И, спросив направление у уличного мальчишки, поспешили в сторону «Глобуса». Театр стоял недалеко от реки, так что долго идти не пришлось. Помпезное здание, в ширину вдвое выше, чем в высоту, оно еще издали бросалось в глаза: деревянные оштукатуренные стены, соломенная крыша, которая, как позже им стало известно, тянулась частично над сценой и ярусами – центр театра находился под открытым небом. Над единственной узкой дверью – табличка с надписью «Глобус» и изображением Атланта и земного шара.

– Выглядит очень даже солидно, – констатировала Соланж, остановившись у двери и разглядывая театр. – И претенциозно.

– И внутри все прекраснее, чем снаружи! – воодушевленный, уверил Шекспир. – Пойдем. – Он потянул узкую дверь.

Соланж опешила:

– С лошадью?

Молодой человек хлопнул себя ладонью по лбу.

– Извини, так торопился сюда, что не подумал о Демоне. Эй, пострел, – кликнул он босоного пацана, пробегавшего мимо, – присмотри за животным. Плачу пенс!

– С радостью, сэр. – Мальчишка подхватил переданные ему удила и легко взгромоздился в седло. – Я пока выгуляю его.

Соланж, глядя, как берберийца уводят в неизвестном ей направлении, мысленно попрощалась с ним – вряд она снова увидит его. Но возражать не решилась, вернее, не захотела: пусть это деньги, но с прошлым надо расстаться.

А конь – это прошлое.

– Поспешим же.

Шекспир толкнул дверь, и они оказались в узком сумрачном коридоре, откуда до них долетели звуки иного мира: актерские реплики, вскрики и охи зрителей, вибрация в воздухе, будто сама Мельпомена скользила по кирпичному полу в своей длинной широкой тунике.

Флаг над театром был поднят, а значит, шло представление...

– Пьеса уже началась, – шепнула Соланж. – Пустят ли нас?

– Я скажу, что друг Питтса – и пустят. Не бойся, Роб! – повторил он опять и, они оказались в открытом дворе перед сценой, полном народа.

Театр внутри оказался восьмиугольным с тремя ярусами для зрителей, с выкрашенными деревянными стенами, вымощенным кирпичом потом и небом над головой. Сиденья зрителей поднимались вверх, как лавки судей, и ярусами окружали широкую сцену.

Молодые люди завороженно осматривались вокруг, когда огромный детина опустил им ручищи на плечи.

– Безбилетники? Так не пойдет. Платите пенни или проваливайте!

– Вы не так поняли, – вывернулся из-под широкой ладони Шекспир, – я друг Питтса, актера из труппы. Мы и сами актеры, пришли искать место в театре.

Нахмурившись, здоровяк пробасил:

– Нет у нас никого по фамилии Питтс. А если хотите играть, так приходите с утра – представление каждый день в три – или спросите за сценой! Хотя не уверен, что Бёрбедж вас примет, он нынче не в духе!

– И все-таки мы бы рискнули.

– Тогда вам туда. – Говоривший указал на лесенку сбоку сцены, и они под грянувший хохот толпы поднялись по ней, оказавшись в темноте за кулисами. Здесь, за занавесом темно-синего цвета, толпились актеры, разодетые в удивительные костюмы, играли «Тамерлана Великого», а потому удивляться экзотике не приходилось, но Соланж все равно показалось, что она в волшебном лесу, полном неизведанных ею существ.

Она, кажется, даже дышать перестала...

– Эй, кто вы такие? – окликнул их кто-то.

– Я друг Питтса, хотел бы увидеться с ним.

– Питтса? У нас нет такого.

– Но как же, он сам говорил, что состоит в труппе «Глобуса».

– Врал, должно быть. У нас Питтса нет!

– Но он играл брата Джакомо в «Мальтийском еврее».

– Джакомо? – Говоривший задумался. – Так ты о косом? Он ушел месяца три-четыре назад. Слышал, подался в труппу «Слуг лорда-камергера»... А что, зачем он тебе?

Шекспир переглянулся с Соланж. Вид у него был совершенно растерянный, он явно не ожидал такого расклада... И уже собирался что-то ответить, когда со стороны актерских гримерок ворвалась «дама» с поднятой до пупа юбкой. Ноги у «дамы» оказались, к слову, мужские и волосатые и пробасила она совершенно неженственно:

– Где эта, будь она трижды проклята, Мэри Уокер? Мне вот-вот выходить, а юбка Абигэйл порвана по подолу. Как мне прикажете выйти в такой? Я, что ли, какая-то шлюха, а не уважающая себя женщина, дочь мальтийского джентльмена? – И актер закатил глаза. – Я отказываюсь играть в таком виде.

– Не будь дураком! – одернул его полный мужчина, тоже в костюме. – Выйдешь, как есть. А Уокер уволить. Где она, кстати?

– Понятия не имею. – Полтруппы пожало плечами. – Ее с утра нет.

– И все равно я так не выйду, – сказал травести.

Соланж же, действуя инстинктивно, подалась вперед и сказала вдруг:

– Я мог бы зашить ваше платье... если позволите.

«Дама» смерила «паренька» взглядом. Оценивающим, высокомерным.

– А ты умеешь? – последовало с сомнением. Соланж кивнула. – Что ж, попробуй, если уверен в себе. – И взмахнув юбкой, актер развернулся к гримерке, а «паренек Роб» засеменил за ним следом.

В гримерке актера удушающе пахло парфюмом и пудрой. У Соланж защипало в носу, но она постаралась не зацикливаться на этом и взялась за иглу. В перчатках работать было не очень удобно, но снять их она не решилась: мало ли что.

– Кто ты такой? – спросил молодой человек, пока она шила, держа подол его платья. – Тебя нанял Бёрбедж?

– Я был бы рад, будь это так, но пока только мечтаю попасть в вашу труппу.

– Хм, с иголкой ты явно на «ты», – похвалил травести, оценивая проделанную работу. – Не хочешь пойми ко мне в услужение? Вместо Уокер, дурехи. Она вечно куда-нибудь пропадает, да и шьет много хуже тебя. А пальчики у тебя ловкие... – Актер поймал руку Соланж. – Но перчатки зачем?