Евгения Бергер – Поцелуй черной вдовы (страница 12)
– Это ты лишь потому так говоришь, что ни одной травли ни разу не видел, – хмыкнул Ричард. – Прав я?
– Допустим.
– Так я и знал. Вот увидишь разок – сам станешь бегать в Бэнксайд раньше нас всех! Да сама королева обожает такие забавы, а он моралистом заделался, – хохотнул говоривший. – Парламент вон сделал попытку запретить травлю медведя по воскресеньям, так королева это решение отменила. А кто мы такие, чтобы оспаривать мнение королевы?
Сказано это было с улыбкой, в свойственной Ричарду Бёрбеджу беззаботной манере, и Соланж, будь она преданной подданной королевы, могло бы на миг показаться, что Ричард прав. Вот только Елизавету она не любила, а значит, авторитетом Добрая Бесс для нее не была... Да и добрая ли она, когда допускает гонения перевертышей и травлю медведей?
Впрочем, этот вопрос, как и множество им подобных, Соланж оставила при себе, сосредоточившись после зверинца на продаже своего берберийца, которого, как бы ни было жаль, пришлось уступить за пять фунтов, да и то это Ричард сумел сторговать лишних два фунта сверх начальной цены, а после – на маленьком пансионе, в который Ричард опять же привел их.
Хозяйка потребовала заплатить наперед, что они с Шекспиром и сделали, причем у него, как ей показалось, это были последние деньги. Будь Соланж в самом деле молодым человеком, предложила бы ему снять одну комнату на двоих, но, увы, парнем она не была. А хотелось, оставшись одной, смыть с себя пыль дорожного тракта и просто расслабиться.
Но Ричард сказал:
– А теперь в «Колокол и корону», друзья. Пропустил пару пинт пива и позаигрываем с девицами! Вечер без доброй компании – все равно что потерянный. А жизнь чересчур коротка, чтобы терять наши лучшие годы!
И Соланж, хочешь не хочешь, пришлось тащиться с Шекспиром и Ричардом-неугомонным-Бёрбеджем в таверну на Лондонском мосту.
Глава 10
В «Колоколе и короне» Соланж явно перебрала с элем, иначе чем объяснить странный сон, приснившийся ей этой ночью...
А снился ей лес.
Темный, пасмурный лес, будто простуженный, в патине инеистой изморози, встретивший то ли ее, то ли и не ее вовсе чуть слышным покряхтыванием старых осин, перешептыванием затаившихся меж корней мелких животных и гудением ветра в кронах над головой – казалось, лес этот открыл ей невидимые объятия и принял ее.
Заговорил с ней своим особенным языком, явив тайны, прежде сокрытые: тонкие нити, светящиеся в траве, позвали Соланж за собой, указывая дорогу так ясно, как стрелка, прочерченная углем, и она точно знала – нить, повисшая в воздухе, путь палевки в траве. Та пробежала промеж двух стволов, по мшистой подушке древнего леса не более получаса назад, и догнать ее так же легко, как пройти по следам грязных ботинок, натоптавших в гостиной.
Надо только бежать.
Бежать так быстро, как только сумеешь, так низко, чтобы, припадая к земле, ощущать тонкий мускусный запах животного.
Его страх.
И желание жить...
Соланж и бежала. Мягко и невесомо ступая на промерзшую землю... Наслаждаясь погоней и ощущением пьянящего счастья, разливавшегося по телу. Свободой... Такой приторно сладкой, что рот наполнялся слюной.
А вот и полевка...
Сидит, не ведая, что она настигла ее, подобралась совсем близко, вот-вот ухватит зубами...
Соланж подкралась к ней еще ближе, кинулась: миг – и хрупкое тельце забилось меж острых зубов, желая освободиться.
Напрасно...
Она не выпустит своей жертвы, не сейчас, когда теплая кровь сладкой патокой заливает язык и дурманит рассудок. Челюсть сжимается крепче, трещат тонкие косточки – и Соланж просыпается.
Что это было? Она провела по лицу, сгоняя дурман странного сна, такого явного, словно и не сна вовсе – воспоминания. И провела языком по зубам, будто все еще ощущавшим мышиное тельце, зажатое между ними, и сладость пролитой крови...
Кошмар.
Она села в постели и осмотрелась: та же комната в маленьком пансионе, убогая и простая, те же стол и стул у крохотного окна, те же шкаф и кровать, но она как будто другая. Что это было? К чему этот сон? Может быть, разговоры о травле медведя навеяли на нее этот призрачный морок, может быть... что-то еще поспособствовало ему.
Алкоголь, например.
Ей не стоило пить с Шекспиром и Ричардом, по крайней мере, не столько. Впредь нужно быть осторожнее и не пытаться сойти за своего парня, на спор наливаясь пенистым элем.
Глупо все это. О чем она только думала?!
– Роберт? – В дверь постучали, и Соланж узнала голос Шекспира. – Ты проснулся, приятель? Нам нужно в театр. Не хотелось бы опоздать в первый же день!
– Дай мне минутку, – отозвалась она, вскакивая с постели и принимаясь метаться по комнате, надевая одежду. Темно-синие штаны, рубашка, куртка и зеленая шапка – все нашлось сваленным в одну кучу. Видела бы мама, в чем ходит по городу ее дочь... А уж при виде кое-как обрезанных ножницами волос и вовсе расплакалась бы. Мама любила ее темные волосы, говорила, на ощупь они – соболиный мех, мягкий и нежный, так и хочется прикоснуться.
Вот только никто, кроме нее, не касался Соланж долгие годы.
И волос тоже не гладил...
Так какой тогда смысл держаться за них, если только не соблазнять старых пройдох, падких на девичью красоту? Но к этому она возвращаться не собиралась.
– Я готов. – Она выскочила из комнаты, где в коридоре, прислонившись к стене, со страдальческим выражением на лице дожидался Уилл.
– Боже мой, не кричи, умоляю! – попросил он, скривившись от боли. – Голова просто раскалывается. Как тебе удается выглядеть таким бодрым?
Соланж пожала плечами.
– Природный талант.
И даже не покривила душой: перевертыши, как она знала, никогда не страдали похмельем. Наверное, бересклет в их крови выжигал алкоголь... По крайней мере, так она думала.
– Тебе повезло.
Знал бы он, в самом деле, цену подобных везений, не стал бы завидовать...
– Поспешим, репетиция вот-вот начнется.
Они вышли на улицу под абсурдным названием Сент-Лоренс-Путни-Хилл, на которой и находился их покосившийся криво оштукатуренный домишко с унылым синим дельфином над дверью, и направились по Шелл-стрит, маневрируя между куч мусора. Доугейт – район не из лучших, но именно потому и жилье здесь дешевое.
В самый раз для двух таких нищих, как она и Шекспир.
Правда, она на пять шиллингов все же богаче. И все благодаря Сайласу Гримму, завещавшему ей, так сказать, своего жеребца! Мысли о Гримме, как всегда и бывало, испортили ей настроение, но в театре, едва переступив порог «Глобуса», они окунулись в стремительный водоворот его жизни, и для грусти и мрачного настроения не осталось ни времени, ни сил.
– Эй, парень, иди сюда, слышишь? – окликнул Соланж женский голос, когда она, прячась за занавесом, наблюдала за репетицией.
Ей самой досталась крохотная роль в целых три слова, но ее это устраивало: ей вообще не стоило бы появляться на сцене перед множеством глаз, но она полагала, что отцу с Джеймсом никогда не придет в голову искать ее на подмостках. Она как-никак всегда была одиночкой, а актеры, как она видела это теперь, все равно что семья, сплоченная, не всегда друг ко другу лояльная, но семья. И причислять себя к ним было неловко, но неожиданно даже приятно...
– Да, мэм, вы меня звали? – Она не сразу догадалась, что кличут ее, еще не привыкла быть парнем, и женщина, верно, решила, что она притворялась глухой, лишь бы увильнуть от работы.
– Да уж звала, – недовольно отозвалась она. – Но кто-то не спешил отозваться.
– Я засмотрелся, мэм, никогда прежде не был в театре, – призналась Соланж, и женщина разом оттаяла.
– Да что там смотреть, – она махнула рукой, – кривляние, да и только. Идем помоги мне! – Поманила она ее за собой. – Бёрбеджу не понравится, коли станешь слоняться без дела. Слышала, ты хорошо управляешься с иглой и булавками, правда ли?
– Правда, мэм.
– Зови меня госпожой Люси. Я здесь главная по костюмам и гриму. Сможешь пришить кружева по подолу?
– Да, мэм.
– Отлично. Филдс снова подрал их каблуками, глупый мальчишка! Полагает, раз он звезда, театр обязан из раза в раз разоряться на кружева и прочие глупости для него. Вот смотри, – госпожа Люси ввела девушку в гримерку актера и указала на ряд платьев на вешалках, – это всё гардероб нашего мальчика... Следи, чтобы платья были в порядке. И будь осторожна: они стоят целое состояние, – наставительно сказала она. – Настоящие бархат, шелк и атлас. Костюмы – основное богатство любого театра.
После этого Соланж целый час нашивала кружева по подолу, в тусклом свете маленького окна делать это было непросто, и у нее заболели глаза. Потом госпожа Люси принесла ей дублет и велела проверить, хорошо ли держатся пуговицы. Сотня маленьких, обшитых черным фетром пуговок, на жестком белом жаккарде смотрелась невероятно красиво, но пришивать их оказалось настоящим мучением... Она исколола пальцы до крови. А всего-то три пришлось перешить, чтобы не отодрались в следующий раз.
В конце концов, госпожа Люси сжалилась над старательным пареньком и позвала его в свою крохотную каморку, где заваленный кистями, губками и тюбиками белил стол представлялся настоящей алхимической лабораторией. Чуть отодвинув их в сторону, она поставила перед ней кружку чая и кусок рыбного пирога...
– Ешь вот, совсем ведь тростиночка. Того и гляди переломишься! – сказала она и принялась перемешивать что-то в маленькой плошке.