Евгения Арджент – Отражение в лужах (страница 2)

— А если не научусь?

— Тогда мы с тобой до старости будем сидеть в этой квартире и обсуждать, кто кого подколол в очереди в поликлинику. — Алиса улыбнулась, но улыбка была грустной. — Звучит весело, но как-то грустно. Как песня Высоцкого на детском утреннике.

Аня посмотрела на себя в зеркало. Настоящая Аня — с мешками под глазами, с нервно закушенной губой, с блузкой, которая висела как на вешалке. И Алиса — ее улучшенная версия, её внутренний голос, её совесть и адвокат в одном лице.

Аня поцеловала зеркало на прощание. Глупая привычка. Но Алиса обижалась, если не целовала. Говорила, что это «негигиенично и странно», но Аня видела, как она улыбается, когда холодное стекло касается губ.

— Удачи, трусиха, — прошептало зеркало уже за ее спиной, когда она открывала дверь. — Я за тебя болею. Потому что больше не за кого.

Аня вышла на улицу.

Был октябрь. Самый октябрь из всех октябрей: серое небо, низкое, как потолок в хрущевке; мелкий дождь, который не льёт, а висит в воздухе, как занавеска из бусинок; температура, при которой непонятно, надевать шапку или нет, и в итоге не надеваешь, а потом жалеешь. Листья шуршали под ногами — мокрые, тяжелые, прилипающие к подошвам, как чужие секреты, которые не хочется нести дальше.

Аня остановилась у лужи. Посмотрела в нее — по привычке, давно въевшейся в плоть. В мутной воде отражалось небо. И больше ничего.

— Ты здесь? — спросила она шёпотом.

Никто не ответил.

Аня вздохнула — то ли с облегчением, то ли с сожалением — и пошла дальше, к автобусной остановке, к собеседованию, к людям, которые не знали, что у неё в голове живет Алиса, и, наверное, не должны были узнать.

Но на полпути, в витрине закрытого магазина, она заметила знакомую фигуру. Алиса стояла за стеклом, прижав ладонь к невидимой поверхности, и улыбалась. Не насмешливо. Подбадривающе.

Аня улыбнулась в ответ. И пошла дальше.

У неё было собеседование. И она была не одна. Даже когда казалось, что одна.

Глава 2. Дима. Тот, кто в глубине

Дима избегал своего отражения. Мир без зеркал был миром, где можно было не встречаться с самим собой.

Он брился вслепую — медленно, с той щемящей осторожностью, с какой сапер перерезает провода. Однажды он порезался так сильно, что пришлось заклеивать щеку пластырем и врать в офисе, будто это кот. Кота звали Борис. Борис действительно пускал в ход когти, но лицо оставлял нетронутым — из принципа.

Дима мыл голову с зажмуренными глазами. В общественных уборных впивался взглядом в кафель. В лифтах отворачивался от полированных стен. Дома он завесил все зеркала простынями — кроме одного, в ванной. От него не было спасения: предусмотрительный арендодатель вкрутил его в стену намертво.

В том зеркале обитал Марк.

— Ты опять не выспался, — произнес Марк, едва Дима щелкнул выключателем. — Мешки под глазами — как у панды, которая прогорела на бамбуковом бизнесе.

— Доброе утро, — буркнул Дима, взбивая пену.

— Доброе? Ты идешь на работу, где тебя не ценят, доделывать проект, который никому не нужен, для заказчика, который даже имени твоего не запомнил. Какое же это доброе?

Дима промолчал.

Марк появился год назад. В день увольнения.

Дима тогда работал в крошечной IT-компании, которая рухнула, потому что директор вбухал все до копейки в криптовалюту под ласковым именем «Лунный Пёс». Вернувшись домой, Дима опустился на пол в прихожей и уставился в зеркало. Ему было двадцать шесть. Ни девушки, ни друзей, ни сбережений. Только кот Борис, взирающий на него с той убийственной брезгливостью, на которую способны лишь кошки и древние боги.

И в зеркале он увидел не себя.

Сначала он решил, что это игра света. Потом — что сходит с ума. Он перечитал горы статей о шизофрении, диссоциативных расстройствах, опухолях мозга — и испугался до липкого пота на спине. Записался к психотерапевту, но на пороге клиники замер: в стеклянной двери мелькнул Марк, бесстрастно обронивший: «Ты серьёзно? Собрался платить этому клоуну, чтобы он объявил тебе, что ты в порядке? Ты не в порядке. Со мной — порядок. И я бесплатно». Дима развернулся и ушел.

— Сегодня у тебя созвон с заказчиком, — продолжал Марк, пока Дима вытирал полотенцем лицо. — Будешь сидеть мышкой под веником и кивать на все правки. «Да, конечно, переделаем». «Нет-нет, не проблема». «Да, я и по ночам работаю, мне не в тягость».

— А что ты предлагаешь?

— Дай мне слово на пять минут. Я выскажу ему всё, что я о нём думаю. Он заплатит аванс и больше никогда не позвонит. Идеальный расклад.

— Мне нужна эта работа.

— Тебе нужна жизнь, а не работа. Ты забыл, как это — дышать. Ты просыпаешься, работаешь, жуешь доширак, засыпаешь. Иногда гладишь кота. Кот тебя ненавидит. Это не жизнь.

Дима нацепил очки — толстую оправу, за которой можно было спрятать глаза, как за забралом, — и вышел из ванной. Марк перекочевал в зеркало прихожей.

— Дим, — сказал Марк, уже тише. — Я не враг. Я — это ты. Тот, кого ты задушил в детстве. Когда ушел отец. Когда одноклассники смеялись над твоими очками. Когда первая любовь выдавила: «Ты слишком скучный». Ты выбрал безопасность. Я выбрал ярость. И теперь я живу здесь.

— В зеркале?

— В тебе. Зеркало — просто дверь.

Дима посмотрел на свое отражение. Марк стоял прямо — плечи развернуты, взгляд как лезвие. Дима всегда сутулился. Марк — никогда.

— Чего ты хочешь? — спросил Дима.

— Чтобы ты перестал быть один.

— У меня есть Борис.

— Борис — кот. Он не в счет.

— А ты в счете?

Марк усмехнулся. В усмешке его было что-то одновременно злое и горькое.

— Я — единственное существо, которое тебя не бросило. Даже когда ты пытался меня выжить — глотал таблетки, запирал зеркала в шкаф, накрывал их тряпками — я остался. Потому что я — это ты. А ты не умеешь уходить. Ты умеешь только ждать.

Дима отвернулся.

— Я сегодня задержусь.

— Ты всегда задерживаешься.

— С тобой приятно поговорить. Как с зубным врачом.

— Я польщен.

Дима вышел из дома. За его спиной, в глубине зеркала, Марк шепнул ему вслед:

— Найди кого-нибудь сегодня. Хотя бы просто посмотри на людей. Пожалуйста.

Дима сделал вид, что не услышал.

Глава 3. Аня. Собеседование

Офис находился в бизнес-центре с зеркальными стенами.

Это была пытка. Самая изощренная пытка из всех, которые только могла придумать архитектурная мысль конца девяностых: стекло, стекло, стекло. Фасад из тонированного зеркального стекла, в котором отражалось серое октябрьское небо и редкие прохожие, похожие на муравьев в чужом муравейнике. Внутри — хромированные лифты, полированный гранит пола, стеклянные перегородки кабинетов, сквозь которые видно, как люди сидят за компьютерами и делают вид, что работают. Ни одного угла, в котором можно спрятаться. Ни одной поверхности, которая не вернула бы тебе твой собственный испуганный взгляд.

Аня шла по коридору и видела своё отражение в каждой двери. В каждой стеклянной перегородке. В глазах охранника на ресепшене, который смотрел на нее без всякого интереса — так смотрят на мебель, на стену, на кадку с фикусом, который уже три года никто не поливает. Охранник даже не кивнул. Просто проводил её взглядом, равнодушным, как осенний дождь.

И в каждом отражении — в дверях, в перегородках, в зрачках охранника, в хромированной панели кофейного автомата, который стоял в конце коридора, — Алиса показывала ей язык.

Не зло. Скорее, весело. С такой интонацией, с какой старшая сестра дразнит младшую перед школьной линейкой: мол, не бойся, это всего жизнь, она всё равно когда-нибудь кончится.

— Перестань, — прошептала Аня, не разжимая губ. Зубы были сжаты так сильно, что сводило челюсть.

— Не могу, — прошептало в ответ отражение в кофейном автомате. Алиса стояла за матовым стеклом, прижав ладони к невидимой поверхности, и улыбалась той улыбкой, от которой хотелось то ли засмеяться, то ли удариться головой о стену. — Ты слишком смешная, когда нервничаешь. У тебя дергается левое веко. И ты идешь, как солдат на параде: спина прямая, голова вперед, руки по швам. Единственное, чего не хватает, — выкрикивать «левой, левой».

— Заткнись, — прошептала Аня.

— Не могу, — повторила Алиса, и её улыбка стала шире. — Я же твоя совесть. Совесть не затыкается по команде. Совесть — это радио, которое нельзя выключить, можно только сделать тише. Но я не буду делать тише. Сегодня — не буду.

Аня зашла в лифт.

И тут же пожалела об этом.

Зеркала были со всех сторон: справа, слева, сзади, даже на потолке — маленькое круглое, как глаз, следящий за каждым ее движением. Четыре Алисы смотрели на неё с четырёх сторон, и все четыре ухмылялись. Одна поправляла невидимую прическу, вторая жевала невидимую жвачку, третья скрестила руки на груди, четвёртая прислонилась плечом к невидимому косяку и смотрела на Аню с лёгким презрением, как на нерадивую ученицу, которая опять не выучила урок.