Евгения Арджент – Отражение в лужах (страница 3)

— Если бы я могла дотянуться, — сказала левая Алиса, та, что поправляла причёску, — я бы поправила тебе воротник. Он загнулся с левой стороны. Ты выглядишь так, будто одевалась в темноте.

— Заткнись, — повторила Аня, глядя в пол. На полу тоже было отражение — полированный гранит блестел, как чёрное зеркало.

— А если бы я могла выйти наружу, — сказала правая Алиса, та, что жевала жвачку, — я бы прошла это собеседование за десять минут. Пять минут на знакомство, пять минут на вопросы. И меня бы взяли. Потому что я не боюсь смотреть в глаза. Потому что я знаю, чего хочу. Потому что я — это ты, но без тормозов.

— Ты — не настоящая. — Аня подняла голову и посмотрела прямо на Алису. Та, центральная, та, что была прямо напротив, не отвела взгляда.

— Я настоящая. — Голос Алисы стал тише, но твёрже. — Я просто не из этого мира. Я из того, что у тебя в голове. Из того, что ты носишь в себе каждую секунду, но боишься выпустить. И это — самый настоящий мир из всех, что у тебя есть. Потому что всё остальное — работа, собеседования, люди в метро — это просто декорации. А я — твой сценарий. Твой голос. Твоя единственная зрительница, которая не уйдёт до конца спектакля, даже если спектакль будет ужасным.

Лифт открылся с мелодичным «динь», похожим на звук микроволновки, которая догрела ужин. Аня вышла. Ноги были ватными. Она постучалась в дверь с табличкой «HR-менеджер» — латунной, блестящей, в которой тоже отражалось ее лицо, искаженное, как в кривом зеркале, — и вошла.

Ее встретил мужчина лет сорока.

Не толстый, как предсказывала Алиса. Скорее, плотный. С тем особенным животом, который бывает у людей, которые слишком много сидят и слишком мало ходят пешком. Бородка у него действительно не росла на щеках — торчала только на подбородке, редкая, как осенняя трава на газоне, за которым никто не ухаживает. Звали его Вадим Витальевич — она прочитала это на бейдже, приколотым к карману рубашки.

Вадим Витальевич смотрел на Аню так, как смотрят на просроченный йогурт в супермаркете: с надеждой, что окажется съедобным, но без особых иллюзий. Взгляд скользнул по ней сверху вниз — волосы, блузка, джинсы (может, слишком casual для собеседования, но что поделать), — и задержался на лице ровно на секунду дольше, чем нужно, чтобы запомнить черты.

— Садитесь, — сказал Вадим Витальевич. Голос у него был ровный, без интонаций, как у диктора автоответчика: «Вы позвонили в компанию. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала».

Аня села. Стул был неудобным. Слишком низким, слишком мягким, с подлокотниками, которые впивались в бёдра. Она попыталась устроиться поудобнее — и поняла, что это невозможно. Как будто стул был специально спроектирован так, чтобы человек чувствовал себя неуверенно. Маленькая мебель пытки. Офисный вариант дыбы.

За спиной у Вадима Витальевича висело зеркало.

Большое. Прямоугольное. В тяжёлой пластиковой раме, которая когда-то была золотой, а теперь облупилась и потемнела. В зеркале Алиса уже заняла позицию — сидела, скрестив ноги, сложив руки на груди, и ждала представления. Как режиссер, который смотрит на актера на сцене и уже знает, что тот провалит роль, но всё равно надеется на чудо.

— Расскажите о себе, — сказал Вадим Витальевич. Он откинулся на спинку кресла, и кресло жалобно скрипнуло.

Аня открыла рот.

И закрыла.

В голове было пусто. Абсолютно. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель, и теперь ты ходишь по пустому полу, и каждый шаг отдаётся эхом, и эхо это пугает тебя самого.

— Я… — начала она. Голос прозвучал чужим, будто принадлежал не ей, а кому-то другому. — Я закончила… университет. По специальности… маркетинг. Работала в… трёх компаниях. Последняя… закрылась.

— Почему закрылась? — Вадим Витальевич даже не смотрел на неё. Он смотрел в ноутбук — в экран, на котором, наверное, был её резюме. Та самая страничка, на которой она вчера переписывала «личные качества» три раза, потому что «коммуникабельность» казалась ей ложью, а «стрессоустойчивость» — насмешкой.

— Директор вложился в криптовалюту. — Аня произнесла это так, будто признавалась в чём-то постыдном. В том, что она сама выбрала эту компанию. В том, что она не увидела красных флагов. В том, что она вообще не умеет выбирать.

Вадим Витальевич кивнул. Кивок был коротким, сухим, как шелест бумаги. Кивком человека, который слышал эту историю уже сто раз. Криптовалюта. Стартап. Мечты о быстрых деньгах. Всё одно и то же, просто названия меняются. Лунный пёс. Биткоин. Очередная пирамида, которая рухнула, прихватив с собой чьи-то надежды.

— А почему вы ушли с предыдущего места? — спросил он, всё ещё не поднимая глаз.

— Меня сократили.

— Почему?

— Кризис.

Алиса в зеркале закатила глаза. Так театрально, так выразительно, что Аня почти услышала этот звук — катание глазных яблок по орбитам, как шариков для пинг-понга.

«Ты звучишь как робот», — прошептала Алиса. Губы её двигались беззвучно, но Аня читала по ним, как по книге, которую знала наизусть. «Скажи что-нибудь живое. Скажи, что ты любишь свою работу. Скажи, что ты готова учиться. Скажи, что у тебя есть хобби. Скажи что угодно, кроме "кризис". Кроме "сократили". Кроме этих слов-паразитов, которые делают из тебя мебель».

— Я люблю свою работу, — сказала Аня громко. Слишком громко. Словно пыталась перекричать шум в собственной голове.

Вадим Витальевич наконец поднял глаза. Бровь его поползла вверх — медленно, как лифт, который застревает между этажами.

— И что именно вы в ней любите?

Аня замерла.

Это был простой вопрос. Самый простой вопрос из всех, которые можно задать на собеседовании. «Почему вы выбрали эту профессию?», «Что вас в ней привлекает?», «Что доставляет вам удовольствие?». У неё было три работы за плечами. Пять лет опыта. Десятки проектов, сотни отчетов, тысячи часов, проведенных за компьютером.

И она не знала ответа.

Потому что она никогда не спрашивала себя об этом. Потому что она просто плыла по течению — училась там, куда поступила, работала там, куда взяли, терпела там, где платили. Потому что она никогда не выбирала. Она соглашалась.

Она вообще не готовилась к собеседованию. Сидела вчера весь вечер и смотрела в потолок — на ту самую трещину, которая появилась еще прошлой зимой и которую так и не заделали. А Алиса комментировала сериал, который они смотрели вместе: «Он, конечно, козел, но харизматичный», «Сценаристов надо уволить», «Я бы на месте героини…» Аня кивала, не слушая. Она думала о том, что завтра собеседование. И ничего не делала с этой мыслью.

— Я люблю… — Аня лихорадочно искала слова, перебирала их в голове, как старые фотографии в надежде найти ту, на которой она выглядит хорошо. — Порядок. Я люблю, когда всё структурировано. Когда есть система. Когда понятно, кто за что отвечает, и когда дедлайны соблюдаются.

Вадим Витальевич кивнул. Но в глазах его промелькнуло что-то — тень разочарования, легкая, как облако на летнем небе, но достаточно заметная, чтобы Аня похолодела.

— Мы ищем креативного маркетолога, — сказал он. — Человека, который умеет придумывать. Который не боится нестандартных решений. Который может посмотреть на продукт под неожиданным углом.

— Я могу быть креативной, — выпалила Аня. Слова вылетели раньше, чем она успела их обдумать.

— Приведите пример.

Аня посмотрела в зеркало за его спиной.

Алиса сидела там, разведя руками в театральном жесте отчаяния. «Сама виновата, — говорил ее взгляд. — Я предлагала подготовиться. Я предлагала придумать хотя бы один кейс. Я предлагала почитать про компанию. Но нет. Ты предпочла смотреть в потолок и слушать мои комментарии про сериал».

— Например… — Аня сглотнула. Горло пересохло, как будто она не пила воды несколько дней. — Можно… сделать рекламу… с неожиданным поворотом?

— Каким? — Вадим Витальевич сложил руки на столе. Пальцы у него были короткими, с аккуратно подстриженными ногтями.

— Я пока не придумала, — прошептала Аня.

Вадим Витальевич вздохнул.

Это был не просто вздох. Это был вздох с привкусом — как чай, в который случайно уронили печенье и забыли вытащить. Вздох «мы вам перезвоним, но не перезвоним». Вздох, который Аня слышала четыре раза на четырёх разных собеседованиях в четырех разных компаниях. Вздох, который стал таким же знакомым, как звук будильника по утрам.

— Мы вам перезвоним, — сказал Вадим Витальевич. И улыбнулся той улыбкой, которой улыбаются, когда хотят, чтобы человек ушёл побыстрее, но не хотят выглядеть грубыми.

Аня встала. Пожала его вялую руку — влажную, безжизненную, как рыба на прилавке. Кивнула. И вышла.

В лифте она смотрела на своё отражение и молчала.

Не потому, что нечего было сказать. А потому, что слова застревали в горле, комком, который невозможно проглотить. Она смотрела на себя — на блузку, которая висела мешком, на круги под глазами, которые стали еще темнее за последний час, на рот, который так и не научился улыбаться нужной улыбкой.

Алиса тоже молчала.

Впервые за долгое время. Не шептала. Не комментировала. Не показывала язык. Просто стояла в отражении — прямая, серьёзная, с руками, опущенными по швам, — и смотрела на Аню.

Это было страшнее любых комментариев.

На улице Аня села на скамейку.

Скамейка была мокрой — ночью шёл дождь, и дерево не успело просохнуть. Аня не обратила внимания. Она сидела и смотрела в лужу. Большую, глубокую, в которой отражалось серое небо и верхушки голых деревьев. В луже Алиса была особенно чёткой — вода стояла неподвижно, не рябила, не искажала. Как в самом лучшем зеркале, которое только можно себе представить.